Исцеление через боль

Он точно знал, что бывал в этой квартире раньше. Не помнил, но испытывал уверенность в том, что прав. У Селины было мило. Мало мебели, много света, полно безделушек на полках, украшений на стенах, таких, которые нравятся девочкам от шести до шестидесяти. Не слишком элегантно, зато душевно, по-домашнему. Куча предметов, украшений, мелочей, вопили о том, что хозяйка без ума от кошек. Статуэтки, фигурки, постеры, даже держатель для зонтов и ключница были украшены изображениями животных. В этот раз Селина приоделась. Широкая, вязанная кофта оттенка какао придавала ее лицу чуть смугловатый оттенок, узкие, серебристые леггинсы визуально удлиняли ноги. Несмотря на то, что Эдвард не жаловал спортивный стиль, приходилось признать, что ей он шел не меньше, чем классические платья. — Проходи, — защебетала она с порога. — Хочешь что-нибудь выпить? — Нет, спасибо. Как он не старался, ему не удалось изобразить беззаботность. Эдвард был напряжён, готов к чему угодно, от криков до драки. И женщина это почувствовала. Ее беспечная улыбка погасла, лицо сделалось серьезным. — Проходи, — сказала она. — Рассказывай, что тебе удалось вспомнить? Эдвард вошёл в комнату. Да, точно. Ему приходилось бывать здесь прежде. Он помнил, что у столика в углу сломана ножка, а сев в кресло, соберёшь на одежду столько кошачьей шерсти, что потом замучаешься отчищать. У Селины есть кошка, которая любит спать в кресле. И точно, маленький комочек меха, дремавший на подоконнике, зевнул, продемонстрировав крошечную пасть, розовый язык и острые, мелкие зубы. Кошка громко мурлыкнула, будто приветствуя гостя, перевернулась с боку на бок и снова задремала. Кличка животного всплыла в голове сама собой. — Привет, Китти, — улыбнулся Эдвард. — О! — Селина всплеснула руками. — Ты ее помнишь. Какая радость! Неужели память на самом деле возвращается? Что ещё ты вспомнил? Эдвард присел на краешек кресла. Не то чтобы его сильно беспокоило то, что он испачкает брюки шерстью, просто он не мог расслабиться, мышцы ныли от напряжения. Селина забралась с ногами на кровать, уселась по-турецки. Устремила на него восторженный, сияющий взгляд. — Котенок, не томи, что ты вспомнил? Он не спешил говорить. Всю дорогу пытался придумать подходящую первую фразу, но так и не смог определиться. Как же начать? Попытаться осторожно выведать у нее информацию или спросить в лоб? Все прошлые попытки разговорить женщину оканчивались провалом. Она уходила от разговора, сбегала, юлила. Именно поэтому на этот раз Эдвард решил вести диалог на ее территории. Из собственной квартиры Селина не сбежит. А он не уйдет пока не добьется от нее правды. — Почему ты молчишь? — воскликнула она. — Я вся извелась от любопытства. Рассказывай, ну же. Эдвард глубоко вдохнул. Пора. Хватит ходить вокруг да около. — Селина, — произнес он медленно. — Скажи, за что Джонатан Крейн пытался меня убить? — Что?! Успевшая было наклониться к нему женщина, испуганно вскрикнула. — Не притворяйся глухой, — твердо сказал Эдвард. — Я все знаю. Тот пожар, это его рук дело, верно? Он пытал меня, хотел убить. За что? Селина смотрела на него с ужасом и состраданием, будто перед ней находился смертельно больной, бредящий человек. Когда она заговорила, тон ее голоса был полон успокоительных нот, будто у сестры милосердия, пытающейся облегчить страдания умирающего. — Ты ошибаешься. Джонатан никогда бы… Как же бесила эта ненужная, презрительная жалость. Ее привычка говорить с ним будто с бестолковым младшим братом, всегда выводила из себя. В памяти замелькали обрывки прошлого. Неясные, размытые, похожие на отдельные кусочки мозаики. Селина смотрит этим жалостливым взглядом, несёт какую-то ахинею про трудности и преодоление. Он закипает от гнева. Она держит его за руку, убеждает в том, что нет ничего страшного в проигрыше, а он думает лишь о том, как же бесит этот утешающий тон. Они на крыше какого-то дома. Селина умоляет его не делать глупостей, почти плачет, дрожит. Он мечтает схватить ее за грудки и швырнуть вниз. Неужели она не понимает, как унизительна ее жалость? Думает, что делает лучше, сюсюкая с ним, словно с младенцем? Нет! Ее манера бесит! Раздражает! Озлобляет до такой степени, что сил не остаётся терпеть. Эдвард вскочил с кресла, шагнул к женщине, схватил ее за воротник. — Если не он, то кто это был?! — рявкнул он. — Говори сейчас же! У меня нет ни малейшего настроения играть в твои дурацкие игры. Глаза женщины наполнились слезами. Она задрожала не то от страха, не то от переполнявших душу эмоций. Эдвард смотрел на нее и не испытывал ни капли сожаления. В нем не осталось ни единого доброго чувства, лишь ненависть и враждебность. — Котенок… — всхлипнула Селина. — Я… Она не успела договорить. Эдвард с силой хлестнул ее по щеке. Голова женщины дернулась. — Назови меня так ещё раз, — прорычал он. — И, клянусь, я оторву тебе голову. Селина испуганно всхлипнула. Эдвард встряхнул ее. — Рассказывай все что знаешь, немедленно! Она заговорила. Путанно, неуверенно, то и дело теряя мысль, возвращаясь назад. Но постепенно из неясных образов начала выстраиваться картина. Первоначально рассказ не укладывался в голове. Но с каждой минутой Эдвард все глубже погружался в темные тайны своего прошлого. В сознании, черном и безжизненном, как холодный космос, начали возникать первые воспоминания. Руки Эдварда разжались. Он отступил на шаг, рухнул в кресло. Голос рассказчицы ушел на второй план, его место заняли отчётливые щелчки, встающих на свои места кусочков пазла. Картинка выстраивалась, набирала цвет, насыщалась запахами и звуками. Щелк. Щелк. Щелк. Пингвин. Его люди. Мерзости, которые они с ним вытворяли. Разъедающий душу страх, не за себя, за другого человека. За Джонатана Крейна. Физическая боль и душевные страдания. Все это хлынуло в разум Эдварда, смешалось, забурлило, вспенилось гигантским штормовым валом. Тело начал колотить озноб, заныли ребра, суставы, мышцы, вспыхивали огненными сполохами следы затянувшихся ожогов. В носу стояла тяжелая вонь. Пахло кровью, спермой, дымом и паленым мясом. Кислота подступала к горлу, обжигала слизистую, рвалась вверх по пищеводу. Он едва сдерживался, чтобы не загадить ковер вокруг себя. Эдвард был близок к тому, чтобы потерять сознание, но даже зажмуриваясь, продолжал видеть картины прошлого, затыкая уши, слышал смех, звериные крики и чавкающие звуки, сопровождавшие насилие. Рубашка промокла насквозь от пота, соленые капли выступали на лбу и висках, стекали по щекам, мешаясь со слезами. Он трясся от ужаса и боли, искусал губы, силясь удержать рвущийся наружу крик. Нервная дрожь переросла в судороги. К телу будто подключили провода, проводящие двести двадцать вольт. Он закричал, забился, переживая заново весь тот кошмар, что творился с ним в прошлом. В какой-то момент подле него возникла Селина. Заметалась вокруг, совала ему под нос стакан с водой, капала какие-то капли. Он выхватил стакан, швырнул об пол с такой остервенелой силой, что осколки разлетелись по всей комнате. Закрыл ладонью рот, чтобы не вопить во весь голос. Впился зубами в собственную руку и сжимал челюсти пока не почувствовал вкус крови. Пытка воспоминаниями казалась вечной. Но когда последний кусочек пазла с отчётливым щелчком встал на место, картина вспыхнула алым пламенем и погасла, заняв свое место среди прочих шрамов на сердце и душе. Эдвард поднял на Селину темные, обведённые густыми тенями глаза. Женщина мелко дрожала, забивший в угол между краем кровати и стеной. Лицо ее было белым как мел, глаза опухшими, щеки мокрыми. — Почему вы меня бросили? — прохрипел он. — Джонатан боялся, что встреча с ним возродит воспоминания о случившемся, — дрожащим голосом ответила Селина. — Он хотел защитить тебя. — Враньё, — рявкнул Эдвард. — Он хотел избавиться от меня, как от сломанной игрушки. — Это не так! Он любит тебя! Ты не представляешь, как он страдал без тебя все это время! Женщина запальчиво замотала головой, махала руками. Эдвард смотрел на нее с отвращением. В отчаянной попытке убедить, она извивалась, словно змея, избавляющаяся от старой кожи. — Он хотел сказать тебе правду, — торопливо говорила Селина. — Но боялся, что это отпугнёт тебя. Когда мы узнали, что ты винишь во всём Пугало, Джонатан едва не умер от горя. — Лучше бы он умер, — выплюнул Эдвард. — Что ты говоришь! — охнула женщина. — Опомнись! Эдвард с трудом поднялся на ноги. Он чувствовал слабость, но не желал демонстрировать это. Навис над Селиной, дрожа от усталости и злости. Пригвоздил ее взглядом к месту. Заговорил глухим, неживым голосом. — Ты даже не представляешь, через что мне пришлось пройти из-за вас двоих. Какой ад я пережил в Аркхеме и за его пределами из-за вас. Ненавижу! Вас обоих. — Эдвард… Селина жалобно всхлипнула. Протянула к нему трясущуюся руку. — Мы желали тебе только добра. Он оттолкнул ее ладонь. Оскалился, едва сдерживая злобный рык, рвущийся изнутри. — Вы убили меня. Уничтожили мою личность, превратили меня в дрожащее, безвольное существо. Забрали у меня человеческий облик, отняли право на жизнь! — Котенок… Она ахнула, зажала рот рукой. Эдвард наотмашь хлестнул ее по щеке. Голова женщины ударилась о стену. Селина пронзительно вскрикнула. Но этого ему было мало. Женщина отчаянно кричала, стараясь закрыть лицо и голову руками. Эдвард бил не целясь, куда придется, иступлено рыча от ненависти. — Не смей! Не смей так меня называть. Гнусная, бесчестная мразь! Он остановился лишь когда она перестала кричать. Ярость слегка поутихла, в голове прояснилось. — Имей в виду, — сказал он, обращаясь к неподвижно лежащей женщине. — Ещё раз попадёшься мне на пути — убью. Селина не пошевелилась. На секунду в душе Эдварда вспыхнул огонек беспокойства. Что с ней? Она жива? Вдруг он убил ее? Он задушил в себе порыв жалости. Время милосердия прошло. Настал момент мщения. Долгожданный, несравненный, удивительный миг кровавой, беспощадной мести. Откладывать нельзя. Его истинной, темной личности и так пришлось слишком долго ждать. *** Солнце давно перевалило за полдень. Именно его золотистые лучи, проникавшие сквозь узкие окна холла, разбудили Джонатана. Голова гудела, при малейшем движении, левой висок пронзала острая боль. Во рту чувствовался привкус металла и желчи. Он сел, огляделся по сторонам, пытаясь припомнить обстоятельства падения. Почему оказался на полу? Отчего все болит? Они поссорились. Вернее, Крейн повел себя непрофессионально, обидел Эдварда, тот сорвался. Дальше вспоминать не хотелось. Несмотря на то, что он извинился и пациент принял извинения, на сердце не становилось легче. Следовало лучше следить за языком, крепче держать себя в руках. Следующий срыв может привести к фатальным последствиям. Ругая себя последними словами, Джонатан поднялся с пола и побрел в ванную. От него все ещё воняло кровью и токсином. Ещё бы, проспать несколько часов в костюме Пугала, хорошо хоть маску и сюртук он снял раньше, чем Эдвард возник на пороге. Даже после душа, чашки крепкого кофе и двух таблеток анальгина, голова не переставала болеть. Джонатан чувствовал себя разбитым и усталым. Тяжёлая ночь и ещё более тяжкое утро с каждым годом ощущаются сильнее чем раньше. Стоило пойти в спальню, задернуть шторы, забраться под одеяло и поспать ещё несколько часов. Но тратить время на сон не хотелось. Он вошел в кабинет, взял с книжной полки монографию с незамысловатым названием «Психология воспоминаний». За последние полгода Джонатан изучил книгу вдоль и поперек, при желании мог начать цитировать ее с любого абзаца, даже задом наперед. Но все же, размышляя над тем как деликатно выстроить для Эдварда погружение в прошлое, раз за разом обращался к старому тому. Размеренность и неторопливость, главные тезисы, почерпнутые им из многолетней практики, были в этом случае особенно важны. Никакого резкого погружения, никаких перегрузок. Благоразумие, отсутствие суеты и тактичность должны были стать краеугольным камнем в восстановлении памяти. Он ни на миг не сомневался, что придется это сделать. Да, идея защитить Эдварда от негативных переживаний, казалась мудрой, но лишь в моменте. Реальность показала, что у данного метода слишком много негативных последствий. А значит, необходимо было отказаться от него. Неплохо было бы убедить пациента пожить в особняке какое-то время. Ограничить перемещения, контакты, убедить сосредоточиться на восстановлении. Сначала могло оказаться тяжело, ведь Эдвард не желал возвращаться к прошлому. Но постепенно, когда он начнет вспоминать, работа ускорится, станет легче. Джонатан отложил книгу, помассировал ноющий висок. Ему представилось как Эдвард бродит по дому. Ранним утром, сонный, растрёпанный, слегка ворчливый, шлёпает босыми ногами по полу, отчаянно зевая и потягиваясь. В обед, придирчиво изучает содержимое тарелки, морщит нос при виде овощей, но смущается капризничать, поскольку не хочет, чтобы его считали невоспитанным. Вечером, мается от скуки, бродит по библиотеке, разглядывая корешки книг, стесняется отвлекать доктора от работы, но все же решается. Заговаривает с ним, садится на подлокотник кресла. Ночью же… сладко спит под действием лекарств, не просыпается даже когда Крейн входит к нему в комнату и ложится рядом. Трепет возбуждения прокатился по телу психиатра. Завладеть пациентом, похитить у всего мира, спрятать, скрыть от чужих глаз. Наслаждаться им в гордом одиночестве. Смаковать каждое мгновение, проведенное вместе. Разве это не прекрасная идея? Полный контроль над ситуацией, абсолютная власть над любимым человеком. О таком можно было лишь мечтать. Но если он будет достаточно убедителен и ловок, то сумеет провернуть это без труда. Эдвард окажется в его руках, и никто больше не причинит ему вреда. А когда воспоминания вернутся, он признает, что добровольное заключение в четырех стенах, было наилучшим из возможных способов защиты и исцеления. Телефонный звонок отвлек Джонатана от грез. — Джо…натан… п-помоги… В хриплом, надтреснутом шепоте, раздавшемся в телефонной трубке, едва ли можно было угадать голос Селины Кайл. В нем вообще было очень мало человеческого. Куда больше он напоминал треск статики или шорох помех. Крейну стало не по себе. Не от того, что женщина просила о помощи. Почему она обратилась к нему? Между ними не было ничего общего, кроме одной единственной связующей нити — любви к Эдварду. И раз Селина позвонила, то случилось что-то поистине ужасное. — Селина? — воскликнул он. — Что случилось? Где ты? — Дома… поторопись… Ему не требовалось узнавать адрес и задавать уточняющие вопросы. Он не был бы собой если бы не знал о своих врагах и потенциальных союзниках всю общедоступную информацию и ещё немного, сверх того. Не было нужды тратить время на болтовню. Он лишь бросил в трубку емкое, короткое «жди» и помчался на зов. Чутье подсказывало, что дело плохо, но Джонатан сосредоточил внимание на одном — добраться до дома Селины Кайл как можно скорее. Эмоции должны были подождать своей очереди. Позже им будет дан шанс захватить разум, сковать тело, истязать дух, но не раньше, чем дело будет сделано. Уже на лестничной клетке он почуял запах крови. Не тяжёлую, металлическую вонь, скорее едва уловимый, тонкий шлейф, похожий на тот, что остаётся от качественного дорогого парфюма и не выветривается часами. Дверь квартиры была притворена, но не закрыта. Изнутри не доносилось ни звука. Крейн толкнул створку, готовясь к тому, что внутри может ждать все что угодно. Засада, место преступления, кровавое поле боя, хитроумная ловушка, любой из вариантов имел право на существование. В полумраке узкого коридора первым что попалось ему на глаза, было тело Селины. Женщина неподвижно лежала на полу, возле телефона. Под ее головой растеклась до смешного небольшая, темная лужица. Кошка, конечно же, в квартире мисс Кайл обязательно должна была жить хотя бы одна, свернулась клубочком рядом с хозяйкой. Когда Джонатан подошёл, она подняла голову и тоненько, жалобно мяукнула. Крейн осторожно перевернул тело на спину, осмотрел, прислушался. Женщина дышала, сердце ее билось. Но лицо, руки, плечи представляли собой печальное зрелище. Ее избили, с пугающей, нечеловеческой жестокостью, минимум в одном месте проломили голову, повредили нос и челюсть. Судя по опухшему, лиловому следу на правой руке, лучевая кость была сломана. Травмы, хоть и выглядели серьезными, жизни не угрожали. Крейн оставил Селину в коридоре, быстро осмотрелся. Нападавший вполне мог еще находиться в квартире, выжидать, готовиться нанести следующий удар. Но в помещении было пусто. Тонкий кровавый след тянулся из коридора в единственную комнату, служащую одновременно и спальней, и гостиной. На кухне и в ванной тоже никого не было. Кто бы не напал на женщину, какие бы цели он не преследовал, сейчас его уже и след простыл. Джонатан взял в ванной аптечку, вернулся к раненой и принялся оказывать ей первую помощь. После того как кровь была остановлена, а раны обработаны и перевязаны, он перенес Селину в комнату, уложил на постель, поверх покрывала. Осторожно, стараясь не причинить вреда, принялся приводить ее в сознание. Конечно, по-хорошему, следовало бы оставить ее в покое, дать организму время восстановиться, а лучше даже вызвать скорую, чтобы женщину отвезли в больницу и удостоверились, в отсутствии внутреннего кровотечения и каких-либо иных вероятных проблем. Но времени на это не было. Он должен был выяснить, что произошло. Кто напал на Селину Кайл и почему она не дала отпор агрессору? То, что Женщина-кошка смиренно сносила побои и не пыталась сопротивляться, наводило на очень плохие мысли. Веки раненой дрогнули, она слегка пошевелилась, застонала. Джонатан помог ей слегка приподняться, подал воды, чтобы смочить спекшиеся, покрытые кровавой коркой губы. Первый крошечный глоток заставил Селину закашляться. Она открыла глаза, но взгляд был расфокусированным, мутным. — Джонатан, — прошептала она хрипло. — Это правда ты? — Если ты планировала увидеть апостола Петра, то звонила бы ему. Он огрызнулся, но больше по привычке. На самом деле на душе полегчало. Пришла в себя, узнает, значит все не так уж страшно. Кошки живучие. Селина попыталась сесть. Неудачно оперлась на сломанную руку, застонала от боли. — Эдвард, — пробормотала она. — Он здесь? Где он? Несмотря на внешнюю холодность, внутри Джонатана все перевернулось. Он ожидал подобного вопроса. Боялся и старался не думать об этом. Нельзя было поддаваться эмоциям. Иначе он рисковал потерять сосредоточенность. Это никому не поможет. Сначала дело, потом истерика. — Что случилось? — спросил он. — Кто на тебя напал? — Эдвард, — прошептала Селина, силясь подняться. Он помог женщине сесть, удержал от попыток встать с постели. Селина была слишком слаба, чтобы сопротивляться. Взглянула на Крейна так беспомощно, что ему стало не по себе. — Он все вспомнил, — сказала она. — Как?! — ахнул психиатр. — Не знаю, — женщина покачала головой, тихо охнула. — Он позвонил, сказал, что вспомнил часть прошлого, хотел уточнить детали. Но когда пришел, чуть ли не с порога начал обвинять во всех грехах. Кричал, что я помогала тебе убить его. Она тихонько всхлипнула, попыталась утереть выступившие слезы, поморщилась. — Я пыталась его успокоить, но он требовал ответов. Мне ничего не осталось, кроме как рассказать ему все. Джонатан не перебивал ее, хотя гневные вопли так и рвались наружу. Что она натворила?! После такой встряски психика Эдварда могла получить непоправимый урон. Неужели в глупую голову Селины не пришла мысль о том, что своими действиями она может разрушить все то чего они с таким трудом добились за все это время? Тупоголовая дура! О чем она думала?! — У меня не было выбора, — горько всхлипывала женщина. — Он обезумел. Это было ужасно. Словно в него вселился дьявол. Обещал убить меня. Бил пока я не потеряла сознание. Женские слезы не могли разжалобить Крейна. Сетования на то, что старый друг причинил ей боль, едва ли способны были задеть его. Все мысли были только об Эдварде, об уроне, который резкое восстановление памяти нанесло сознанию. Поправимо ли это? Есть ли шанс исправить ущерб? Каковы шансы, что возлюбленный впадет в безумие окончательно и бесповоротно? Невозможно было навскидку ответить хоть на один из вопросов. Необходимо было оценить масштаб беды, поговорить с Эдвардом, понять, как сильно повлиял на него резкий, грубый переход. Но для этого нужно было сначала его найти. — Ты не знаешь куда он пошел? — спросил Джонатан. — Не знаю, — вздохнула Селина. — И потому беспокоюсь. Он был так зол, что если он убьет кого-нибудь? Если принимать на веру слова Селины, выходило, что Эдвард впал в аффективное состояние патологической агрессии. В случае с любым другим человеком, в любой другой ситуации, Джонатан предположил бы, что состояние продлится недолго. Оно должно было закончиться ещё в тот момент, когда он избивал женщину, в крайнем случае через несколько минут после. Но учитывая надломленную психику, шок от внезапного возврата воспоминаний и накопленные за полгода негативные эмоции, агрессия могла прогрессировать во что угодно. Более того, был шанс, что расстройство начнет набирать силу по экспоненте, разовьётся в психоз. Необходимо было как можно скорее найти его и остановить пока он не стал по-настоящему опасен. Куда мог отправиться одержимый жаждой мести, разъяренный человек? К тому, кого он считал причиной всех своих бед. Вариантов было два: либо пойдет убивать Пугало, либо Пингвина. Вопрос лишь в том, кого он посчитает более слабой добычей и насколько бешенство затмило ему разум. Эдвард был склонен к планированию и предварительным расчетам. Даже в патологическом состоянии эта черта характера могла проявиться, затормозить активные действия. Это могло сыграть на руку Джонатану, но нужно было торопиться. Он поднялся с места. Селина потянулась за ним, ухватила за рукав. — Ты уходишь? Куда? — Нужно найти Эдварда прежде чем он успеет наделать дел. — Я с тобой. Женщина попыталась подняться, но силы оставили ее. С протяжным стоном она упала на подушку, глаза ее закатились. Джонатан склонился к ней. — С тебя на сегодня хватит, — мягко сказал он. — Отдыхай. — Ты думаешь я могу просто лежать, зная, что с Эдвардом случилась беда? — пробормотала Селина, силясь оторвать голову от подушки. Джонатан вздохнул. Достал из кармана пиджака автоматический шприц. — Что это? — с беспокойством спросила женщина. — Стимулятор, — буркнул Крейн, снимая колпачок и примериваясь ей в шею. Она легонько вздрогнула, когда игла вошла под кожу. Попыталась пошевелиться, но тело отказывалось двигаться. Глаза Селины закатились, она хрипло вздохнула. — Лжец… Крейн бросил пустой шприц на прикроватный столик. Он не мог позволить себе тратить время. Раненная была бы помехой. В ситуации, когда каждая минута на счету, он не собирался рисковать. — Извини, Селина, — вздохнул он, направляясь к выходу. — Теперь это тебя не касается. Пусть спит. Ей был необходим отдых. А ему предстояло столкнуться лицом к лицу со своим самым большим кошмаром.