Исцеление через боль

В одной руке стакан виски, в другой револьвер с одним патроном. Больше не нужно, больше ничего не будет. Все кончилось. Все кончено. Эдвард спокойно спал. Дыхание его было легко и невесомо, раны обработаны и перевязаны. Принеся его в особняк, Джонатан позаботился о том, чтобы раненый ни в чем не знал нужды, удостоверился, что обморок, вызванный страшным стрессом, перерос в тихий исцеляющий сон. Больше он ничего не мог сделать. Только смотреть на возлюбленного, терзаться муками совести и ненавидеть себя. Увиденное им в «Iceberg Lounge» стало последней каплей. Лицо возлюбленного, залитое чужой кровью, в безумных глазах лишь ненависть к миру и к нему, Джонатану Крейну. Он никогда больше не хотел видеть этот мертвый взгляд. Хватит. Точка поставлена. Какой смысл бороться? Он видел все что ему требовалось. Услышал то, чего так боялся. «Ненавижу». Одно емкое слово. Последняя капля. Дурак, как же он ошибался. Потратил впустую столько времени. Исцелить Эдварда можно было лишь одним способом — уничтожив причину его страхов. Он полулежал на постели, глядя на мирно спящего возлюбленного и готовился навсегда избавить любимого от мучений. Нужно только набраться храбрости. Чтобы один из них сумел выбраться на свет, второй обречен пасть в вечную тьму. Сделав большой глоток виски, он зажмурился. Умирать не страшно. Страшно проживать последние минуты перед смертью. Они тянутся бесконечно, деформируются, вьются лентой Мёбиуса, изгибаясь, теряя начало и конец. Оказавшись в ловушке последних мгновений, легко заблудиться и остаться внутри навечно. Люди блуждают по лабиринту с самого рождения, тратя годы, десятилетия на то чтобы найти выход. А ведь он под рукой, нужно только нажать на курок. — В эту игру нужно играть вдвоем. Джонатан вздрогнул. Слишком глубоко погрузившись в мысли о бессмысленности существования, он не заметил, момента пробуждения. Эдвард бледный, почти до прозрачности, сосредоточенно мрачный, хрупкий, словно фарфоровая статуэтка, сидел рядом, изучал его лицо. Не сон ли это? Тоненькая фигурка скользнула вперёд. Прежде чем он понял, что происходит, Эдвард забрался к нему на колени, взял из ослабевших рук стакан и револьвер. Крейн потерял дар речи. Он и думать не мог о том, что еще хоть раз увидит любимое лицо так близко, ощутит прикосновение желанного тела. Эдвард отпил виски, поморщился. Гримаса, исказившая на мгновение его лицо, очаровывала своей непосредственной искренностью. Черный провал на месте сердца в секунду затопило болезненной нежностью. Через секунду стакан разлетелся вдребезги о стену. Нигма с ангельской улыбкой проверил барабан револьвера, удостоверившись, что патрон внутри всего один. Несколько раз провернул, взвел и, не сводя глаз с лица психиатра, поднес ствол к своему виску. Ужас ситуации затопил сознание Крейна. Огромным усилием воли он удержался от крика, не попытался рвануться вперёд. Слишком опасно. Резкий звук или движение могли спровоцировать Эдварда, палец на курке мог случайно дрогнуть. Несмотря на то, что каждую мышцу свело судорогой от ужаса, а горло пересохло, голос прозвучал практически ровно, хоть и сдавленно. — Эдвард, не делай глупостей, отдай пистолет. Бледные губы Эдварда растянулись в жутковатом подобии улыбки. В ней было так мало от привычной памяти образа, что поневоле начинало казаться, что происходящее является кошмарным сном. — Не порть игру, — протянул он недовольно. — Начинается новый раунд. Моя очередь. — Пожалуйста, не надо. Снедавший страх заставил Крейна немного податься вперёд. Риддлер проворно отклонился назад, чтобы не дать ему дотянуться до пистолета. Расхохотался зло, истерично, затрясся всем телом. Глаза его горели лютой, дикой ненавистью. — Это не сложная игра, — протянул он. — Хотя, порой игроки вынуждены пораскинуть мозгами, но обычно это касается только проигравших. — Эдвард, это не смешно! — Ты видишь, чтобы я смеялся? Я абсолютно серьезен. Джонатан силился справиться с накатывающим приступом паники. Было видно, что собеседник не в состоянии рационально мыслить. Его трясло, руки дрожали, зубы клацали. Он давно уже перешагнул предел, лишился тормозов и теперь не мог остановиться, даже если бы захотел. Чтобы прекратить творящийся кошмар, нужно было успокоиться самому и успокоить его. Сказать было много проще, чем сделать. Только на то чтобы голос звучал спокойно и уверенно приходилось тратить безумное количество сил. Он пытался подобрать слова, чтобы хоть немного разрядить обстановку. Хоть что-то придумать, чтобы ситуация нормализовалась. — Ты не представляешь, как много я хочу сказать тебе. Пожалуйста, опусти оружие, давай поговорим. — Заткнись, сделай одолжение, — воскликнул Эдвард с неожиданной энергией и злобой. — Это мой ход и говорить буду я. Вот моя эпитафия — я ненавижу тебя всем сердцем! Он нажал на курок. Раздался сухой щелчок. Риддлер вздохнул, не то печально, не то с облегчением. Губы задрожали, искривились в безумном подобии улыбки. Сердце Джонатана пронзила раскалённая игла. Ему показалось, что мир раскололся на куски, разлетелся осколками разбитого зеркала. Секунда между нажатием на курок и щелчком охватила всю жизнь от первого момента осознания себя, до смертного ужаса, остановившего сердце в момент выстрела. Он сглотнул, протянул руку к револьверу. — Моя очередь. Дай сюда оружие. — Нет уж, — Эдвард истерично хохотнул. — Если я отдам револьвер тебе, игра закончится. Говори эпитафию, и я спущу курок. Только покороче. Его трясло все сильнее. Нежный голос то взмывал к визгливым, истеричным нотам, то падал до глухого баса. Белки глаз покраснели, черты заострились, сделав лицо похожим на посмертную маску. Он уткнул ствол револьвера в висок Джонатану, оскалился. Взвел револьвер. — Я знаю, что тебе пришлось пройти через ад и это только моя вина… — начал Джонатан. — Прекрасно сказано! — воскликнул Эдвард и нажал на курок. Крейн не успел даже зажмуриться. Он видел только перекошенное от ненависти любимое лицо. Щелчок. Он с трудом втянул воздух сквозь сжатые зубы, почувствовал, что ему не хватает кислорода. Понял, что не успел даже испугаться. За себя ему было ничуть не страшно. Эдвард выругался, сглотнул, будто ему тоже нечем было дышать. На бескровном, белом как полотно лице проступили некрасивые красные пятна. Он дернулся всем телом, отстраняясь от Крейна, снова взвел курок. Голос дрожал, руки тряслись. Синие глаза постепенно наполнялись слезами. — Я тебя ненавижу, — дрожа каждой клеточкой тела воскликнул он. — Мечтаю о том, чтобы ты поскорее сдох. Он всхлипнул, зажмурился, нажал на курок. Джонатан не сумел сдержать болезненного вскрика. Страх за возлюбленного разрывал на куски. В груди пульсировал раскалённый добела, шипастый шар, каждым ударом сердца становясь больше, распирал изнутри ребра, прожигал плоть, заливая глотку и лёгкие расплавленной магмой. Еще один пустой щелчок. Эдвард вздрогнул всем телом. Открыл глаза. Слезы покатились по щекам, веки покраснели, ресницы слиплись. Он казался таким несчастным, отчаявшимся, что одного взгляда хватило, чтобы боль в сердце стала нестерпимой. Крейн не мог говорить, горло перехватило, слова застревали в глотке, будто куски стекла. Он зашептал, быстро, несвязно, не обращая, внимания на то как болезненно утыкается в висок ствол револьвера, как взводится курок. Единственное что было важно в этот момент — успеть договорить прежде чем выстрел заставит его замолчать навсегда. — Эдвард, я люблю тебя больше жизни. Каждый день без тебя, я чувствовал, что умираю. Мне казалось, что я горю в аду каждое миг, каждую секунду. Никогда не прощу себе, что отпустил тебя. Прости меня, если сможешь. Белое лицо перед ним исказилось, будто от боли. Слезы туманили Эдварду глаза, он всхлипнул, как-то по-детски, плаксиво. — Ненавижу, — повторил он вновь, нажимая на курок. Удача не могла длиться вечно. Больше всего на свете Джонатану хотелось закрыть глаза, но он пересилил себя. Умереть глядя в глаза любимого человека, о чем ещё мечтать? Полный ярости крик Эдварда заглушил тихий щелчок. Следом раздался второй щелчок и ещё более возмущенный вопль. — Да что же это такое?! В этом барабане вообще есть патроны?! Его трясло с такой силой, что ствол револьвера ходил ходуном. Слезы катились по щекам градом, он окончательно потерял связь с реальностью. Взвел курок, порывистым, дерганным движением, уткнул ствол себе в висок так резко, что голова дернулась. Завопил отчаянно, истерично, срывая голос. — Не можешь жить без меня, да? Отлично! Значит все что мне нужно сделать — выпустить себе пулю в висок. И тогда все это закончится! Он расхохотался, страшно, дико, запрокинув голову. Смех перерос с хриплое бульканье, истерический плач. Принялся раскачиваться, словно обезумевший. Джонатан, чье эмоциональное состояние оставляло желать лучшего, схватил его за руку. От привычной холодности и рассудительности Крейна не осталось и следа. Если бы боль причиняли ему, он мог бы выдержать куда больше. Но будучи не только наблюдателем, но и невольным палачом Эдварда, он испытывал такие муки, что невольно начинал желать смерти. Не для себя, только ради того, чтобы освободить любимого человека от страданий. Он притянул Риддлера к себе, заломил тому руку, заставив пронзительно вскрикнуть. Крепко сжал кисть с зажатым в ней револьвером, заставил навести оружие в себе в висок. — Я люблю тебя, слышишь? — прорычал он яростно. — Хочешь убить меня — убей, но не смей причинять себе вред. Ты — лучшее, что было в моей жизни. Эдвард отшатнулся, попытался вырвать руку из стальной хватки Крейна. Закричал от боли и страха. — Отпусти, иначе я выстрелю! — Стреляй. Голос Джонатана мало напоминал человеческий. Глухое, басовитое рычание вырывалось из горла. В груди клокотала всепожирающая ярость, ненависть к самому себе. Он, подхватил всю боль, которую испускало расшатанное, истерзанное сознание возлюбленного, собрал, впитал, пропустил через себя. И мог теперь думать лишь об одном. Метаморфоза, произошедшая с ним, напугала Эдварда едва не до слез. Он бешено задёргался, пытаясь вырваться, но револьвер не выпустил. — Отпусти, ублюдок! — кричал Эдвард. — Ненавижу тебя! Ты разрушил мою жизнь! — Убей меня, умоляю, — заглянув ему в глаза, произнес Джонатан. — Я не могу без тебя. В моей жизни нет никакого смысла. Только ты. Ему показалось, что взгляд любимого на мгновение прояснился. Кроме страха и боли в глазах сверкнуло что-то иное. Жалость? Нежность? Но ощущение было мимолётным, эфемерным. Черты в миг ожесточились. — Не пытайся давить на жалость, — зло выплюнул Эдвард. — Я нажму на курок. Наконец, все закончится. Умереть от руки того единственного человека, которому он открыл свое сердце, разве можно было мечтать о большем. Облегчение нахлынуло приливной волной, смело горечь и боль, принесло покой в мятущийся разум. — Я люблю тебя, — произнес Джонатан с улыбкой. Отпустил руку, закрыл глаза. Он чувствовал, как дрожит револьвер в руках спасителя. Ощущал трепет тела, слышал хриплое дыхание. Секунды тянулись бесконечно долго. — Ублюдок, — выдохнул Эдвард. — Почему я не могу… Нежный голос звучал жалобно, обиженно, будто факт смирения воспринимался им как оскорбление. Крейн открыл глаза. Эдвард плакал, горько и беззвучно, опустив голову, вздрагивая всем телом. Рука с револьвером бессильно повисла вдоль тела. Невозможно было смотреть на него и не испытывать нежности. Пластика сломанной куклы, острые, такие родные, любимые черты лица, полное неумение скрывать свои эмоции и чувства. Все это делало его столь ценным, желанным, до боли любимым. Джонатан протянул руку, коснулся мокрой щеки возлюбленного. Тот всхлипнул, дёрнул головой, стремясь избежать прикосновения. — Я помогу тебе, — ласково прошептал Крейн. Он взял его кисть в свою, поднес револьвер к виску. Нервная дрожь возлюбленного передалась ему, сердце забилось быстрее. Оставалось только нажать на курок, подтолкнуть к движению, направить. Это было не сложно. Что может быть лучше, чем умереть от руки того, кого любишь? Только касаться ледяных пальцев и ощущать их трепет. Курок мягко пружинил, медленно поддаваясь нарастающему давлению. Время остановилось. Будто в замедленной съемке он видел, как Эдвард вскидывает голову. Глаза широко распахнутые, испуганные, полны слез. Рот приоткрыт, по форме напоминает букву «О». Он будто стал младше, наивнее, очаровательнее чем всегда. Джонатан глубоко вдохнул, будто перед прыжком в воду. Крепко, до боли, сжал холодные пальцы, заставляя нажать на курок. — Ты что творишь?! Возмущенный, испуганный крик болезненно резанул по слуху. Рука с револьвером дернулась в сторону. Громыхнул выстрел, от которого он едва не оглох. Пуля ушла вверх и в сторону, разнесла в щепки кусок дубового комода. Силы, удерживавшие Джонатана в полубессознательном состоянии умиротворения, рассеялись. Он словно очнулся от фантасмагорического сна, запутанного и безумного. Эдвард бледный, словно смерть, заплаканный, невыносимо красивый в бесстыдной демонстрации своих страданий, отшвырнул револьвер в сторону и воззрился на Крейна. Облик его пылал яростью, он тяжело дышал, будто пробежал несколько миль. Мокрые волосы прилипли ко лбу, завивались мягкими полукольцами. — Эдвард… — неверяще прошептал Джонатан. — Я… — Заткнись, — отрезал тот. — Хочешь сдохнуть — сделай одолжение. Но не смей впутывать меня в это дерьмо! — Эдвард… — Тебе мало того, что ты уже натворил?! Моя жизнь превратилась в руины! Ты самовлюблённый, психованный ублюдок! Весело тебе было, а?! Смешно?! — Эдвард. — Я тебя придушу собственными руками! Ты хоть представляешь через что мне пришлось пройти? Джонатан не выдержал. Сгреб вопящего, яростно вырывающегося Эдварда в объятия, заткнул жадным поцелуем. Зарычал от боли и восторга, когда поганец до крови прокусил ему губу, но даже не подумал оторваться от него хоть на миг. Целовал, грубо, яростно, до исступления, пока голова не закружилась от нехватки кислорода и ещё немного после этого рубежа, для остроты чувств. Эдвард вырывался и противился, кусался, будто дикий зверёк. Но вскоре яростный запал иссяк, уступил место желанию. Можно было лишь поразиться пылу, с которым он отзывался на ласку, восхититься жадности и требовательности, демонстрируемой им. Джонатану казалось, что он пьян. Голову наполнял шелестящий бледно-лиловый туман, он казался себе заторможенным, неповоротливым и медлительным. Не существовало ничего, кроме худенького тела, льнущего к нему и всепоглощающего желания, обладать им. Он отпустил Эдварда. Тот попытался слезть с него, завалился на бок, схватился за ребра. В первую секунду Джонатан хотел было броситься к нему на помощь. Но вид полуобнажённого молодого мужчины, распростершегося на белых простынях, пробудил внутри настоящий вулкан. Крейн набросился на любовника словно зверь. Разорвал на нем рубашку, рванув полы в стороны с такой силой, что пуговицы брызнули в разные стороны. На секунду замер, оглядывая исчерченную шрамами от ожогов, раскрашенную свежими синяками кожу. Чувство вины болезненным уколом отозвалось в груди. Эдвард под ним завозился. Ударил Крейна по ребрам, в живот, но слабо, без замаха, практически неощутимо. — Отпусти, — прошипел он зло. — Я не нуждаюсь в твоей жалости. — Глупый. Джонатан взглянул ему в лицо, склонился, намереваясь поцеловать, но Эдвард отвернулся. Забился в объятиях, принялся отталкивать, шипя и плюясь, словно дикий кот. Можно было только поразиться тому какой неистовой страстью дышал его облик. Щеки покраснели, глаза сияли, словно звёзды на темном небосводе, ноздри раздувались, влажные, припухшие губы приоткрылись, не то требуя продолжения, не то готовясь выпалить очередную порцию оскорблений. Ненависть выглядела такой реальной, пугала, заставляя поверить в то, что творимое Крейном являлось настоящим насилием. Вот только белье на нем потемнело от влаги, а эрекция была не только заметна, но и физически ощутима. Пришлось встряхнуть вырывающегося возлюбленного, дёрнуть рубашку с плеч, обмотать ткань вокруг запястий, прочно зафиксировав руки. Джонатан укусил натянутую жилку на белоснежной шее, заставив Эдварда застонать. Потянул вниз белье. — Не смей! Не трогай меня! — яростно завопил Эдвард. — Убери руки! Одного взгляда вниз было достаточно, чтобы понять — сопротивление не более чем игра. Возбуждение было очевидным, член истекал смазкой, подрагивал, требуя немедленного внимания к себе, бедра приподнимались и опускались. — Если я остановлюсь, ты никогда мне этого не простишь, — улыбнулся Джонатан. Как можно было удержаться от того, чтобы прикоснуться к нему? Перед глазами расплывался туман, все мысли были лишь об одном — завладеть им, взять, прямо здесь и сейчас. Без лишних слов и предварительных ласк. Грубо, жестоко, так сладко. Он давно не испытывал такого желания. В паху разливался огонь, ткань брюк натянулась, причиняя дискомфорт и усиливая напряжение в теле. Потерся о обнаженное бедро Эдварда, негромко зарычал сквозь сжатые зубы. Пытка ожиданием самая приятная из тех, что он практиковал, самая будоражащая кровь. — Пусти, сволочь! Не трогай меня! — Ты весь мокрый, — прошептал Крейн. — Только посмотри на себя. Возмущённый вопль, переросший в хныканье, заставил сердце биться чаще. Стоило лишь прикоснуться к Эдварду, как тот задрожал, подался навстречу ласке, бросив тщетные попытки сопротивления. Как приятно было контролировать его, снова. Вспоминать насколько восхитительно звучат стоны, какое удовольствие доставляет наблюдать за мучениями. Можно кончить лишь от этого зрелища, даже не дотрагиваясь до себя. Пальцы стали мокрыми, стоило лишь пару раз провести рукой по стволу члена Эдварда. Тот так обильно истекал смазкой, что сомнений не оставалось — он на пределе. Джонатан тяжело дышал, вглядываясь в искаженное желанием лицо. Глаза зажмурены, мышцы напряжены, губы искусаны в кровь. Попытки сдержать стоны давались ему нелегко. А ведь это только начало. Не желая позволять своей восхитительной жертве кончить раньше времени, Крейн сосредоточился на других частях тела. Развел в стороны бедра, протяжно выдохнул при виде открывшейся ему картины. Любовник бесстыдно открывался перед ним, демонстрируя розовую дырочку, жаждущую внимания, заполнения, ласки. Удержаться от того, чтобы не вонзиться в нее одним движением, без подготовки было нестерпимо сложно. Но разум взял верх над желанием. Не хотелось причинять любимому мужчине такую боль, вредить ему исключительно ради удовлетворения собственной страсти, это было бы жестоко. И хотя он был взвинчен до предела, сперва необходимо было позаботиться о самом главном. Доказать, что власть над телом и духом любовника все так же сильна, как и прежде. Заставить умолять, выпрашивать каждый поцелуй и прикосновение. Захватить контроль, чтобы никогда больше не повторить прошлых ошибок. Поразительно взбудоражила та податливость, с которой Эдвард принял в себя пальцы. Возбуждения достигло пика, когда он услышал протяжный стон, ощутил, как жаркое тепло поглощает, вбирает, требует продолжения. Не было нужды искать ту самую, чувствительную точку, Джонатан знал, что именно нужно сделать, чтобы заставить тело под собой извиваться в предвкушении оргазма. — Не смей! — всхлипнул Эдвард. — Прекрати! Ненавижу! Физического сопротивления он не оказывал, но вскрикивал так отчаянно, что сдерживаться становилось все тяжелее. Бесстыжий наглец, извивающийся в руках, смеющийся противиться ему, как можно было не желать такого всем сердцем? Пусть борьба была лишь на словах, от этого возбуждение становилось лишь сильнее. Наблюдать за тем как он вопит, кусая губы, при этом подаваясь своей сладкой, нежной задницей навстречу движениям пальцев, ни с чем не сравнимое удовольствие. — Хочешь, чтобы я прекратил? — усмехнулся Крейн. — Тогда перестань подмахивать задницей в ответ на каждое мое движение. Может тогда я поверю, что ты не хочешь этого. — Ненавижу! Ненавижу! Не… нена-ааа! Стоило лишь прикоснуться к особой точке внутри, как дыхание сбилось, тело выгнулось, из груди вырвался сладкий стон. Джонатан дрожал от возбуждения, глядя на бесстыдную картину. Так сексуально, раскованно, похотливо любимый ещё никогда себя не вел. Было ясно, что довести его до оргазма не составит труда. Ещё пара поглаживаний, легчайшее прикосновение к члену, и он кончит. Мысль о том, чтобы заставить его излиться, не прикасаясь ни к чему кроме зада, звучала восхитительно и он понял, что мечтает увидеть это. Его капризный, самодовольный партнёр кончит как течная сука, лишь от пальцев. Это зрелище, которое нельзя пропустить. — Скажи, что не хочешь меня, — прошептал он, поглаживая чувствительный бугорок. — Только попроси и я остановлюсь. Крейн дьявольски рассмеялся, глядя на то как бьется в экстазе любимый человек. Как долго он ждал этого. Сколько мечтал о том, что вернёт контроль над ним, получит возможность снова и снова доводить до предела. Нестерпимо хотелось окунуться в раскалённый жар горячего тела, заполнить до отказа, излиться внутрь, но он сдерживал порыв. Ещё будет возможность. Сейчас куда важнее довести дело до конца, сломить сопротивление, забрать себе право решать, когда и как Эдвард будет достигать удовольствия. — Ну же, милый, — насмехался он. — Одно твое слово, и я прекращу тебя мучить. — Не…ненавижу. Дыхание Эдварда было такими поверхностным и частым, что он едва мог выдавить одно единственное слово. Трепет желания перерос в дрожь, предзнаменующую скорый финал. Он мотал головой, всхлипывал, едва не плача. — Мне остановиться? — ядовито прошептал Джонатан. — Ты хочешь, чтобы я остановился? — Н-нет, — всхлипнул Эдвард. — Не останавливайся. Едва ли могло существовать что-то более прекрасное, чем этот звук. Слом барьеров, разрушение устоев мироздания, падение ледяной стены, разделявшей два мира, вот что слышал и ощущал Джонатан в этот момент. Сопротивление было подавлено, власть признана и он, как милостивый господин не мог не вознаградить возлюбленного. Свое он получит позже, времени у них будет достаточно. А пока необходимо вознаградить возлюбленного за верное решение. Всего пара движений, намеренно более сильных и резких чем прочие, и вот уже дыхание участилось до предела, прервалось внезапным хрипом. Тело напрягалось и расслаблялось резкими толчками, но вдруг окаменело, сжалось. Из горла вырвался сдавленный вскрик, переросший в протяжный, исполненный восторга стон. Эдвард кончил, содрогаясь всем телом, бурно излившись себе на живот и грудь. Крейн мог лишь умиляться, глядя на выражение смущения и восторга, озарявшее лицо. Он чувствовал себя так, словно трахнул школьника. Невинного, симпатичного, стеснительного, но восхитительно горячего. Двойственность, способность быть полярно разным в один единственный момент времени. Вот, что так поражало и будоражило. Эдвард мог одновременно быть наглым и скромным, послушным и капризным, распутным и целомудренным. И это буквально сводило с ума. Несмотря на то, через что ему пришлось пройти, он остался таким же чувствительным, каким был прежде. Джонатан не ожидал подобного, не думал, что такое возможно. — Я так беспокоился о тебе, — произнес он ласково. — Мой бедный мальчик. Шрамы, оставшиеся от ожогов и синяки, притягивали взгляд, словно магнит. Красивое тело, обезображенное бессмысленной яростью Пингвина, неспособного оценить великолепие того, что он разрушил. Вид заставлял испытывать угрызения совести. — Как бы я хотел вернуть время вспять и занять твое место, — тихо произнес Джонатан, поглаживая рубцы на груди Эдварда. — Если бы я мог забрать твою боль, хотя бы облегчить ее, разделить. — Отпусти меня. Эдвард пришел в себя слишком быстро. Перед ним снова был не милый, послушный мальчик, а злой, агрессивно настроенный, сломленный обстоятельствами мужчина. То как быстро он закрылся, как поспешно принялся вытирать испачканное тело краем покрывала, говорило о том, что ни о каком смирении, перемирии, тем более доверии не может идти и речи. Лицо его вновь обрело мрачное, сосредоточенное выражение. Джонатан подчинился, отстранился. — Чего ты хочешь? Что я могу для тебя сделать? — спросил он. Глупые слова, бессмысленные и пустые. Он ведь хотел сказать совсем не это. — Сдохни, сделай одолжение, — ответил Эдвард. — Ну или хотя бы принеси чего-нибудь выпить. — Хорошо. Джонатан поднялся и вышел из комнаты. Спускаясь по крутым ступеням, он еще сомневался какое из двух высказанных возлюбленным желаний собирается исполнить.