Исцеление через боль

Только оставшись один, Эдвард до конца пришел в себя. До того он будто находился в дурном сне, начавшемся ещё в квартире Селины и длившемся, тянувшемся бесконечно долго и бессмысленно. Когда он только проснулся, увидел где и рядом с кем находится, то едва не обезумел. С ним случилась настоящая истерика, припадок ярости и отчаяния был столь силен, что разум помутился, сознание отключилось, уступая место подсознательному. В самом страшном сне он не мог предположить, что может случиться так. Его худший враг и единственный любимый человек окажутся одним целым. Пугало, которого он ненавидел и боялся так сильно, что едва не спятил и Джонатан, мужчина к которому тянулся всем сердцем, доверил свои мысли и эмоции — две стороны одной монеты. Правда была слишком жестокой, душевное страдание нестерпимо реальным. Он ни на миг не пожалел о содеянном. Ни об избиении женщины, ни о разрушении клуба, ни о попытке убийства Кобблпота, ни о том, что произошло после. Подумал лишь о том, что сделал глупость, не дав Пугалу пустить себе пулю в висок. Зачем отвел руку? Почему не дал свершиться задуманному? Эдвард истерически рассмеялся, закрыл лицо руками. Все ведь могло закончиться! Где была его голова? О чем он только думал? Он хотел убить Пугало. Он хотел умереть, узнав о предательстве Джонатана. Но не мог позволить победить первому и уничтожить второго. Грязная игра… выбор без выбора… Стоило признать, он не думал вовсе. Им владели эмоции. Как не странно, когда он избивал Кобблпота, он тоже испытывал чувства, но среди них не было ненависти. Ведь невозможно ненавидеть того, к кому ничего не испытываешь. Он не мог ненавидеть Освальда, ведь ему было плевать на него. Зачем тогда хотел убить? Ради мести, из чувства справедливости и только. С Джонатаном… с Пугалом было иначе. Его он ненавидел так сильно, так долго, любил так нежно, так страстно, что совсем потерял голову. Чувства были слишком сильны, совладать с ними он не мог, даже не пытался. Поражение было оглушительным и восхитительным, но теперь становилось стыдно от того, что он позволил врагу сделать с собой. Так долго мечтал об этом, стремился ощутить прикосновение, забыться, соединиться с ним воедино, отдаться ощущениям. Теперь это было не важно. В любом случае все кончено. Он понимал, что не найдет сил на новую попытку. Невозможно убить того, кого ненавидишь так сильно, что готов умереть сам. Дверь открылась. Джонатан молча подошёл, поставил на тумбочку початую бутылку виски, сел на пол, вытянув ноги, прислонился спиной к матрасу, запрокинул голову. Эдвард поленился даже повернуться в его сторону. Он слишком устал, тело немилосердно болело. Лишь протянул руку, взял бутылку. Сделал глоток и поморщился. Какая же мерзость! Почему нельзя было найти алкоголь, который не был бы на вкус как моча, выдержанная в горелой бочке? Ему хотелось чего-нибудь сладкого, такого же как оргазм от рук ненавистного врага. Никто не хотел говорить первым. Эдвард лежал, раскинув руки, глядя то на потолок, то на круглое окно, которое так долго видел во снах. Джонатан молчал, казалось дремал, прикрыв глаза и медленно, неглубоко дыша. Выглядел он ужасно. Серая кожа, глаза очерчены темными кругами, щеки запали больше обыкновенного, губы потрескались. Он напоминал ожившего мертвеца, разве что пахло от него не мертвечиной, а алкоголем, табаком и токсином. — От тебя воняет, — произнес Эдвард. — Знаю, — бесстрастно ответил Крейн. — Но в ванну не пойду, сил нет. А ещё существует вероятность, что пока я буду мыться, ты решишь сбежать. Не хочу рисковать. Эдвард покосился на него. — Почему тебя это волнует? — Не хочу, чтобы все повторилось как в прошлый раз. Не дам тебе уйти пока мы не поговорим. Воспоминания о «прошлом разе» отозвались в Эдварде неожиданно кротким, спокойным ощущение. Теплом в животе, щекоткой на границе сознания, тихой печалью по ушедшему. Будто не было зла и боли, неприязни и отчаяния. Память не желала хранить этот багаж, сохраняя лишь ценные, по ее мнению, моменты мира. — О чем нам говорить? — спросил Эдвард, раздраженный таким низким предательством разума. — Хочу, чтобы ты знал причину моих поступков. — Я и так ее знаю. — Расскажешь? Крейн приоткрыл глаза, чуть наклонил голову в бок, чтобы видеть лицо Эдварда. — Ты думаешь, что все дело в любви, — презрительно скривил губы тот. — Считаешь, что твои действия были продиктованы чувствами ко мне, попытками защитить то что дорого и так далее по тексту. — Не угадал. Джонатан беззлобно рассмеялся. — Серьезно? — искренне удивился Эдвард. — Это неожиданно. — Ожидаемо и более чем логично, — ответил Крейн с насмешливой улыбкой. — Я — психопат, неужели ты забыл? Никакой любви, никаких привязанностей, никакого сопереживания. Все эти красивые слова не имеют ко мне ни малейшего отношения. Теплый свет внутри Эдварда обратился морозную стужу. Казалось внутренности разом покрылись толстой коркой льда. Все то что он помнил — ложь?! Он вскрикнул отчаянно и испуганно. — Тогда что все это было? — Безумие, одержимость, помешательство — выбирай тот вариант, который тебе больше по душе. — Как мерзко звучит, — Эдвард дёрнулся от отвращения. — Я не хочу больше слушать. — Погоди, я не то хотел сказать, — Джонатан нахмурился, потёр переносицу. — Мысли разбегаются. Я так страшно устал. Пришел черед Эдварда насмешливо ухмыляться. — Правда? — ехидно протянул он. — Смейся если угодно, только дай сказать, — поморщился Крейн. — Я никогда, никого не любил. Вообще. За всю свою жизнь, не испытывал подобного чувства и был уверен, что не способен на него в принципе. Но с тобой все вышло само по себе. Легко и просто, будто так и должно было быть. Вот только я слишком поздно понял, что именно чувствую, как называется эта мания. И не стану лгать, я испугался. Не за тебя, а за самого себя. Чувствовал себя слабым, потерял контроль над ситуацией, над своими мыслями. Да я был в панике! Совершенно не понимал, что со мной творится. Ты лежал в больнице, а я пил и сходил с ума. Пока Селина не объяснила мне то, до чего даже глупые подростки доходят своим умом. И что мне было делать? Я хотел вернуть тебя, но опоздал, к тому моменту ты уже не принадлежал мне. Но я попытался, как умел, как мог, чем сделал только хуже. И тогда мне показалось наилучшим вариантом: избавиться от этой привязанности. Разорвать нить, связавшую нас. Но оказалось, что проще отрубить себе обе руки и голову заодно. Ты ничего не помнил, был таким хрупким, слабым, нуждался в опоре. Я не смог оставить тебя. Пытался, ты это знаешь, но что бы не делал, меня тянуло к тебе. И тогда мною овладел страх. Я прекрасно понимал, что рано или поздно ты все вспомнишь, признаки восстановления памяти были у меня перед глазами. И что бы я сказал тебе тогда? Эдвард внимательно посмотрел на него, впервые с того момента, как они начали разговор. Он не ожидал увидеть что-то новое и был удивлен. Нет. Поражен выражением лица Джонатана Крейна. Перед ним был отчаявшийся, смертельно усталый человек, с тоской и сомнением в глазах. Живой человек, реальный, настоящий. Когда с него слетела маска холодности? Каким ветром сорвало вуаль отрешённости? Джонатан оказался обычным и осознание этого факта выбивало из колеи. — Ты мог сказать то же, что говоришь сейчас, — неуверенно сказал Эдвард. — Верно, — кивнул Крейн. — Я собирался это сделать, но не успел. Ситуация снова вышла из-под контроля. Вместо того чтобы постепенно припоминать отдельные моменты, под моим руководством, неспешно, по порядку, ты в один миг вспомнил все. Это вызвало перегрузку, не могло не вызвать. Как только я узнал об этом, то бросился на поиски. Боялся, что ты натворишь глупостей, о которых будешь потом жалеть. — Я натворил достаточно. — Бесспорно, но самого страшного не случилось — ты никого не убил. Джонатан говорил так убеждённо, искренне, что Эдвард ощутил небывалое желание поверить ему на слово. Но искорка сомнения еще не погасла в его душе. Странно слышать такие слова от убийцы. Крейн, на счету у которого трупов было больше сотни, читал ему довольно двуличную мораль. — Ты действительно считаешь, что убийство — самый страшный грех? — Для тебя — да. Твоя личность претерпела бы необратимые изменения, если бы это произошло. — А то что я сделал, — язвительно протянул Эдвард. — По-твоему, укладывается в рамки нормы? — Более или менее, — Джонатан рассудительно кивнул. — Тебе пришлось очень нелегко. В твоем случае вспышки агрессии были ожидаемы. Слишком много подавленных эмоций на протяжении долгого времени. Призрак обычного человека испарился. Психопат-психиатр вернулся, заговорил привычным спокойным тоном, хотя и заметно более живым, и эмоционально окрашенным чем обычно. И все же, Эдвард не был уверен, что ему приятно общество доктора Крейна. Он слишком много доверил ему как врачу и обманулся куда сильнее чем ожидал. — Из-за твоих слов мне становится совсем отвратительно, — нехотя признался он. — Получается — я полный неудачник. — Из-за того, что не смог никого убить? — Из-за сеанса психотерапии в спальне человека, которого я так стремился убить, а вместо этого позволил ему довести себя до оргазма. Крейн заметно оживился. Заглянул Эдварду в глаза, прищурился. — Что именно тебя смущает? Спальня, попытка убийства или оргазм? — Мы обязаны об этом говорить? — поморщился Эдвард. — Почему ты не хочешь обсуждать эту тему? Действительно почему? Он попытался сформировать причину, возвел глаза к потолку, чтобы не отвлекаться на лицо Джонатана, не искать ответ в ледяных глазах цвета морозного неба. Заговорил, сначала неуверенно, но с каждым словом убеждаясь в истинности мыслей. — Я хотел сделать тебе больно, собирался убить. Не потому что обвинял тебя в произошедшем, хотя, отчасти, это так. Куда сильнее бесился от того, что доверял тебе, а ты мне лгал. Впервые за долгое время я решился кому-то довериться, рассказать о том, что на самом деле чувствую. Я привязался к тебе снова, очаровался тобой, влюбился, а ты пользовался моей слабостью. Но даже это можно стерпеть, попытаться понять. На все что угодно можно закрыть глаза, только не на твою непрошенную, двуличную жалость. Мне она не нужна! Она отвратительна! Я не настолько слаб, чтобы нуждаться в няньке и выслушивать наставления от психопата-убийцы! Говоришь, что хотел бы испытать то же через что пришлось пройти мне? Думаешь, что понимаешь больше моего? Это не так! Никто не поймет через что я прошел! Даже худшему из своих врагов… даже тебе… я не пожелаю пройти через это! Под конец он почти перешёл на крик, всплеснул руками, ударил кулаками по матрасу. Крейн какое-то время молчал, обдумывая сказанное. — Понимаю, — наконец, сказал он. — Я виноват перед тобой. Но ты снова ошибаешься. Жалость оскорбительна, она умаляет переживания, ставит человека в униженное положение. Она действительно отвратительна по сути своей и не вызывает ничего кроме брезгливости. Но я не жалею тебя, Эдвард. Я говорил и говорю серьезно. Не только ты пережил травмирующий опыт. И хотя он разительно отличается у нас обоих, нельзя сказать наверняка кому пришлось хуже. Не подумай, что это попытка что-то поставить тебе в вину. Чтобы понять тебя, помочь тебе исцелиться, я должен был пройти через ад. — Чтобы помочь мне исцелиться? — недоуменно повторил Эдвард. — Да. Я знаю, что ты сможешь избавиться от этого груза. Если ты позволишь, мы сделаем это вместе. — Вместе? Ты говоришь так, будто… Он закусил губу. Какая ерунда. В голову лезли идиотские романтические стереотипы. «Мы можем пройти через это вместе», «мы будем жить долго и счастливо», «нас ничто не сможет разлучить». Ерунда, которую невозможно, нельзя воспринимать всерьез. Хэппи-энд возможен только в дурацкой комедии, где единственным испытанием через которое героям предстояло пройти, был выбор между походом на свидание в китайский или итальянский ресторан. Реальность жестока. В ней нет места сказочному «жили они долго и счастливо». Люди, особенно такие ненормальные как они с Крейном, не способны так жить. Когда каждый день может стать последним, если тот кому ты доверял, легко втыкает нож тебе в спину, там, где никому нет дела до чувств и эмоций. Разве можно жить в этом аду одной лишь надеждой на будущее? Нет. В Готэме живут одним днём или не живут вовсе, а лишь существуют, теша себя фантазиями о том, что завтра будет лучше или грезя воспоминаниями прошлого. Признавать это было горько. В груди засаднило, будто в сердце воткнули острую шпильку. Эдвард зажмурился, сдерживая рвущиеся наружу эмоции. — Ну же, — подтолкнул его Крейн. — Скажи. Эдвард резко перевернулся на бок. Охнул от боли. Ребра заныли с удвоенной силой. — Будто мы можем вернуть все как было, — произнес он отчаянно. — Сделать вид, что ничего не случилось, продолжить трахаться как ни в чем не бывало. Но все уже не так! И как прежде не будет! — Мои чувства к тебе не изменились, только окрепли, — мирно отозвался Джонатан. — Что же касается тебя, тут я не властен. Разобраться в себе было самой большой проблемой, с которой ему приходилось сталкиваться. После всего того что произошло, можно ли сделать вид, что не было всех тех ужасных мыслей и кошмарных снов? Отбросить все эмоции, которые владели им долгие месяцы, забыть клятвы, данные самому себе в момент глубочайшего отчаяния. Будет ли это честно по отношению к себе? И как быть с чувствами, которые он испытывал к Джонатану? С теми, что были до, смутными, полузабытыми, сохранившимися в качестве искристых, радостных воспоминаний, задевающих самые нежные струны души. И с новыми, пронзительными, свежими, которые он едва успел ощутить, в которых едва успел разобраться. Когда-то, в кажущемся таким давним и далёким прошлом, он влюбился в Джонатана Крейна, зная, что что тот является Пугалом, психопатом-убийцей, преступником и садистом. Но судьбе было угодно, чтобы он забыл его, вычеркнул из жизни и двигался дальше. Так он и поступил. А потом влюбился в Джонатана снова, несмотря на ощущение угрозы, на откровенные проявления жестокости, наплевав на голос разума. Не зная того, что уже любил его прежде. От такого у кого угодно голова бы пошла кругом. — Я не знаю, что должен чувствовать, — горько вздохнул Эдвард. Он перевернулся на другой бок, потянул покрывало, желая закутаться в него с головой. Спрятаться в теплом, безопасном коконе. — Ты мне ничего не должен. Да и вообще, ты никому ничего не должен. Подумай над этим, ладно? Не видя собеседника, он все равно знал, что тот улыбается, говоря это. Не злобно скалится, не надменно усмехается, а именно улыбается, ласково и мягко. Услышал шорох, догадался, что Крейн поднялся на ноги. Ожидал ощутить, как бывший любовник ляжет рядом. Приготовился стряхнуть его руки, напрягся. Но ничего не происходило. Приступ паники охватил душу. Он порывисто отшвырнул покрывало, сел. Крейн стоял у двери, держась за ручку, готовый уже переступить порог. — Куда ты? — воскликнул Эдвард. — Пойду приму ванну. — Не уходи. Он хотел вскочить, но резкое движение отозвалось резкой болью во всем теле. Джонатан обернулся, скользнул взглядом по обнаженной фигуре, задержал взгляд на искаженном паникой лице. — Если ты так хочешь, — Крейн явно сделал упор на слове «хочешь», будто давая собеседнику шанс передумать. — Я не уйду. — Хочу, — Эдвард протянул ему руку. — Иди ко мне. — Не думаю, что это хорошая идея. — Иди ко мне, пожалуйста. В третий раз повторять не пришлось. Джонатан подошел к постели, сел на край. Эдвард прильнул к нему, обнял и замер, прислушиваясь одновременно к мерному стуку чужого сердца и своим внутренним ощущениям. Тепло и покой в равной степени заполняли душу. Под действием этих немудреных сил затягивались невидимые человеческому глазу раны, заживали чудовищные повреждения. Ему казалось, что тело изнутри наполняется неярким, трепещущим светом. И этого было достаточно для того, чтобы ощутить себя счастливым. О подобном моменте осознания рассказывать было бы неприлично, и он сомневался, что хоть один человек в мире сумел бы понять его чувства. Впрочем, один человек мог это сделать. Более того, ему хотелось верить, что он в моменте испытывал те же эмоции. — Я… — Эдвард беспокойно вздохнул. На глаза наворачивались слезы. Он тихонько всхлипнул, уткнулся носом в грудь Джонатана. Захныкал, не в силах сдержать рвущиеся наружу слова. — Я… я люблю тебя… Джонатан ласково погладил его по голове. Взял за подбородок, заставил приподнять голову. Заглянул в глаза, улыбнулся ласково и самую капельку самодовольно. — Я знаю, — сказал Крейн. Щеки Эдварда вспыхнули алым, глаза широко распахнулись. Он возмущённо вскрикнул, хотел было оттолкнуть Крейна, но тот рассеялся и притянул его к себе. — Я тоже люблю тебя, — сказал он. — Больше собственной жизни.