let's fix it! ♡

Не знаю, на что я надеялся, когда шел сюда с запиской “от Адидаса” под пальто. Видимо, на чудо. Квартиры этого “Кащея” (боже, что за дебильная кличка?) я не знал, факт того, что у него есть домашний телефон – под крупным таким вопросом. Помнил только подъезд, у которого куковал уже минут десять. А может, этот парень вообще сейчас ночует в этом их бункере, или что это вообще такое… Импровизированная качалка? Или у какой-нибудь девчонки не самого тяжёлого поведения. Да и сам-то он не сказать, что тяжек на подъём. Веселится где-нибудь поди. Пока бедный Андрей размышляет на глобальную тему того, зачем вообще во всё это ввязался. Я так поразмышлял ещё минут пять, прежде чем решился на кое-что даже более тупое: вломиться в подъезд и прочесать его самостоятельно (хотя в реальности бы остановился этаже эдак на первом). Итак, дверь. Прямо перед лицом. Набираюсь решимости и дёргаю за ручку. Меня чуть не откидывает в сторону, ведь с той стороны на улицу вываливается не кто иной, как тот самый старший Марата. Он стоит напротив, в проёме. Видит, что я не спешу проходить вперед, и сам не двигается с места. Ждёт пояснений, ведь я по сути сейчас безнаказанно задерживаю величественную тушку авторитета всея их района. Но он, конечно, не в курсе, что я знаю его чуть лучше, чем следовало бы. Наконец ему надоедает и он просто выталкивает меня, пытаясь вытиснуться из дверного проёма и оказаться на улице. Мельком окидывает меня взглядом "без-комментариев" и мысленно, зуб даю, простраивает маршрут до ближайшего ларька с сигаретами. Нет, нет, нет – я не должен упустить такой шанс! Вцепляюсь в рукав его кожаной куртки, но не успеваю произнести и буквы – мне прилетает в нос. Чёрт. Это чертовски больно! Осаживаюсь на пол с пониманием, что моя миссия провалена. Вот сейчас “Кащей” хмыкнет, посмотрит на меня, такого жалко и побитого, и пойдёт по своим делам. Так и не узнав, какую аферу я придумал для его же личной жизни. Стараюсь дышать глубоко. Ещё глубже. Лишь бы ослабить пульсирующую боль и сдержать рвущиеся наружу слёзы. Грёбаные рефлексы. Но “Кащей” либо реально прочитал мои мысли, либо подался на должность в приюте для сирых и убогих. Потому что сейчас он садится на корточки рядом со мной, вцепляется в волосы и поднимает мою голову вверх, рассматривая повреждённое место. – Сломал что-ли? Раздражается, когда не получает ответ, вместо него – моё угнетённое сипение. Я из последних сил дёргаю головой вниз, пытаясь высвободиться из хватки. – Стоять, чушпан. Сам виноват ведь. Да уж конечно, сам! Всё сам! И ударил себя тоже сам. Вслух произношу другое: – М-меня Вова Адидас послал, я-я передать… Там важное… Позорно дрейфлю. Но сами посудите – как такого не бояться? Он уже не подросток, как я, а вполне себе взрослый парень за двадцать, у которого (по рассказам Марата) за спиной тюремный срок и тысяча дел. Разной степени темноты. Скрипит зубами, сдерживается, чтобы не закатить глаза – авторитеты не позволяют себе ужимок. – Понятно. Пошли. Как пушинку поднимает меня за локоть и волочит в подъезд. Приплыли. Какой то зэк сейчас ведёт меня к себе в квартиру непонятно зачем. Тут бы у каждого затряслись все поджилки разом. Я, кстати, вообще не исключение. И “Кащей” это, кажется, заметил. Усмехается. И продолжает меня волочь. – Не ссы, раз сказал, что от Адидаса дело есть - будем выяснять. Несмотря на то, что я тебя ни у кого не видел. Косится подозрительно. Минуем лестничный пролёт. Путь оказался недолгим – он живёт на втором этаже. – Не Универсам, Разъезд? Дом Быта? Киноплёнка? Жилка? Или, может, Квартал? Хотя не, у нас с ними контры. Пах, пах. Ни одного попадания. Но это не он косой, скорее я в качестве мишени никуда не гожусь. Понимает это очень быстро. Ухмыляется. Опять. Закрывает квартиру на ключ, пропихивая меня внутрь попутно. Я наскоро стягиваю обувь и шапку. “Кащей” со вздохом окидывает взглядом мои трясущиеся руки и в одно движение снимает с меня пальто, которое небрежно скидывает на пуфик прямо в коридоре. Пуфик? Серьёзно? Парень цепко хватает за воротник и ведет дальше, садит на кухонный стул. Я зажимаю кровоточащий нос и продолжаю предаваться тихой панике. Вот он открыл какой-то ящик, достал оттуда коробку из-под обуви. Почти как у меня дома, надо же. Он достаёт оттуда кусок бинта, размачивает его водой и отдаёт мне. Послушно вытираю нос. Когда более-менее прихожу в порядок, он ставит ещё один стул прямо напротив меня и пристально всматривается в лицо. Трогает за нос, я пытаюсь сдержать шипение. – Перелома нет. Так бы орал сейчас. Морщится и откидывается на спинке. – Вот и чё мне с тобой делать? Пришёл значит, чушпан чушпаном, караулил меня у падика хер знает сколько. – Он выделяет красками глаголы покруче самого прожжёного поэта. – Говоришь вот, что Адидас тебя послал предупредить о чём-то. А он бы послал не кого-то из наших пацанов, а левого еблана с улицы? Молча наблюдаю за его ходом мыслей. Но он это не приемлет. – Отвечай. – Произносит чересчур громко. – Не послал бы. – Значит, ты пиздишь. Пиздишь же? Не отводит взгляд. Гипнотизирует, выворачивая наизнанку все мысли. Ему бы завучем в нашей школе быть, ей богу. Тогда бы в туалетах курить не рискнул никто. – Значит, тебе чё-то от меня понадобилось. “Кащей” подрывается и шагает в коридор. Возвращается на кухню уже стоя с моей запиской в руках. Зачитывает вслух. – Это Адидас, я приду к тебе на квартиру в сегодня в девять вечера. Нам срочно нужно поговорить. Я догадывался о твоих чувствах, и хочу дать на них ответ. Прости, что не сделал этого раньше, был очень зол, сам ведь понимаешь, для меня это всё непривычно и странно. Я очень боялся сделать первый шаг, и сейчас тоже боюсь. Но нам нужно это решить. Он улыбается и начинает немного даже ржать. Но от таких людей даже смех слышать страшно. Никогда не предугадаешь, в какой момент он добродушен, а в какой перегрызёт тебе глотку. – А у тебя ебало на ноль. Совсем не удивлён, да? Потому что ты это и писал. Блять. Моё сердце уходит в пятки. С этим человеком в игры играть нельзя – осознание приходит слишком поздно. Я прокололся и уже много раз. И самый сильный был именно сейчас. Парень тем временем резко разворачивается, выдвигает ящик, где должны располагаться столовые приборы в виде ложек и вилок, и выуживает оттуда пистолет. Настоящий. Грёбаный. Пистолет. Вертит его в руке. Играется. Переводит взгляд на меня и препарирует им. Боже, почему я не сдох в утробе? С каждой секундой ситуация всё хуже. – Давай так. Ты сейчас мне всё рассказываешь, только честно, по правде. А я, скажем, не отстреливаю тебе колено. Справедливо? Быстро и судорожно киваю, пытаясь параллельно собрать все расползающиеся мысли в кучку. Так. Врать сейчас нельзя, это не только бесполезно (как я сегодня выяснил, вот молодец), но и слишком опасно. Сказать правду. Но тогда велик шанс, что меня сейчас порешают за самовольничество в отношении чужой личной жизни и подслушивание. И… докладывание Марату. Из правды с кривдой пытаюсь слепить полуправду, которую выпаливаю как на духу, параллельно пытаясь глазами просверлить пол. – Мы с Маратом друзья, начали общаться, когда англичанка попросила подтянуть его по английскому. Он в тот день зачем-то тебя искал, что-то спросить хотел, я не помню, сам пошел к тебе стучаться, вышел, и сказал что дома нет тебя. А потом он послал меня в этот ваш бункер, а сам ушел ещё куда-то искать. Вот. А я пришел, и слышу, как ты с Вовой разговариваешь. И… и я подслушал случайно, я же не мог вмешаться! А потом… Я сказал Марату, что тебя хотят отшить, он ответил, что это неправильно и так не должно быть, и он не понимает, почему. Я помочь решил, оставил одну записку от твоего имени Вове, а вторую – тебе. Чтобы вы сошлись, и… И у вас всё получилось. И тебя не отшили. Вот. – Ну ясно. Наконец поднимаю голову от пола и вижу, как “Кащей” оставил пистолет лежать на столешнице, а сам высунулся в окно и закурил. Спокойно, даже слишком, выпускает дым-пар изо рта и будто ни о чём не беспокоится. Даже о том, что сейчас какой-то чушпан узнал его страшную тайну и вообще-то теперь опасный объект. – Какие вы неравнодушные. Марат знает? – Н-нет. Только я. – Сразу понимаю, что он имеет ввиду его любовный интерес к Суворову-старшему. – Понятно. Докуривает сигарету и тушит ее о пепельницу на подоконнике. – И чё, он прям сегодня придёт? – Да, сто процентов! Усмехается. Больше не говорит. Но я физически ощущаю потребность продолжать. – А ты… Мне ничего не сделаешь? – Да зачем? – фыркает он, – Если б ты хотел, уже весь район бы знал. Или пришёл бы ко мне с компроматом, а не с “помощью” этой. Ты мне лучше скажи, как тебя не смутило, что я педик? – Т-ты не педик. Тебе просто нравится Вова. Снова коротко ржёт. – Забавный малый. Тебе сколько? – Шестнадцать будет двадцать второго апреля. Через два месяца почти. Как у Ленина! – М-м. Супером бы был. Хотя, я тебе больше скорлупы не дал бы. Тебя б в спарринге даже наш десятилетний Лампа уделал. Я хмурюсь, но почему-то расслабляюсь, смелею. От “Кащея” больше не веет замогильной опасностью, скорее детским подтруниванием. Простил? – Почему это? – По кочану. Как звать-то хоть? – Андрей. Он закрывает окно и разворачивается, в пару шагов преодолевая расстояние между нами. Я всё ещё на стуле, а он стоит сверху и… Протягивает руку. – Кащей. На секунду висну, не понимая, что происходит, но по её истечению беру у реальности реванш. Жму в ответ. Он добавляет: – Будем знакомы.