Все так, как и должно быть

      Он вернулся домой немного позже, чем обычно. Родители редко допрашивали о том, где и с кем, скорее наоборот — были рады, когда комнатный затворник Ди выбирался на улицу. Тем не менее, он никогда и не приходил поздно. Разве что под утро и через окно, но об этом секрете знал только Хэви. Однако, с Хэви всегда можно было выгодно договориться через хитрую ухмылку и угрозу разоблачения истории браузеров. Ди уже проходил коридор, как Вики, уже одетая в ночную рубашку, чуть косо глянула в его сторону. — Явился, жопой в грязь свалился, — буркнула женщина, отвешивая ему легкий подзатыльник, который вовсе не показался Ди лёгким. Рука у Виктории такая. Он вспыхнул, мгновенно уворачиваясь и останавливаясь на безопасном расстоянии. — Да что такое? — блондин агрессивно почесал голову. — Ой, какие мы нежные. Значит, от щелбана тебе больно, а кулаком в хлебало не страшно. Ты какого хуя шляешься по заводскому району в темень? — всё-таки Вики иногда проявляла себя как очень беспокойная мать, граничащей с истеричной. Но часто пыталась это скрыть. Вступать в спор с ней — все равно что бросать на конфорку сухой порох, поэтому Ди предпочёл промолчать, одновременно пытаясь разгадать, каким образом она узнала его местоположение. — Простиии, мам, больше не буду, — механически протянул он, как в три года, заглядывая на кухню, чтобы взять чего-нибудь попить, на что женщина фыркнула и поднялась наверх. — Хрен с тобой, размажут, потом не жалуйся.       На кухне все еще был отец. Он медленными, выверенными движениями наполнял заварник мерной ложкой. Парень привык, что старший всегда ложится спать позже всех членов семьи. Вернее, он уходит в свою комнату позже всех, но Ди мог зуб дать, что победителем в гонке по позднему засыпанию безусловно является он. — Ди, сядь, попей чай с пирогом, — прозвучал бархатный голос. Он бросил взгляд на фиолетовый фартук, освещенный желтой лампой, на костлявые кисти, что резали пирог, и словил мгновенное чувство чего-то уютного, и одновременно тоскливого. — Я не голоден, — парень взял лимонад из холодильника и решил все-таки прихватить кусочек, подходя к кухонной стойке. Компания папы казалась сейчас довольно расслабляющей. По крайней мере, в отличие от некоторых, он не распускал руки. — В последнее время ты часто пропускаешь общие чаепития… — Ди внутри даже умилился тому, что эту деталь заметили, хотя голос отца прозвучал довольно замысловато. Но следующие слова полностью раскромсали итак кривосклееную уютную атмосферу целиком и полностью. — Тут Чес... У него все похолодело до кончиков ушей. — Сказал, что ты занимаешься с ним гитарой? — вопросительно закончил Глэм. Ди перестал моргать. Чес сказал? — Правда? Парень почувствовал как внутри все уменьшилось до размеров максимальной плотности, сжав череп как резиновый шарик под прессом. До уровня космологической сингулярности. Он старался не выглядеть испугано, и чтобы хоть чем-то занять руки, стал наливать лимонад в стакан, спиной чувствуя изучающий взгляд отца. Тот наверняка уже подметил каждое неосторожное движение и кидал блядские искорки ему за затылок. Надо было что-то придумать, как-то отреагировать, но он просто не мог избавиться от нарастающего чувства досады. Какого хуя Чес рассказал? — Да так, — выдавил парень, — ничего серьезного. — Почти каждый день, — уточнил Глэм. Ди промолчал, желая незаметно ретироваться, в то время как его мысли с каждой секундой топили его в тягучем болоте обиды. Он почти не слышал голос отца из-за стучавшей в висках крови. — Может покажешь свои успехи? - голос Глэма прозвучал предельно будничным эхом из пустой банки, и это делало ситуацию еще более катастрофичной. Ему не надо смотреть на отца, чтобы знать с каким выражением лица он это произнес. Парень прикусил фалангу указательного пальца, все также не оборачиваясь. — Да нет никаких успехов, ты ж знаешь, я к этим балалайкам серьезно не отношусь. — он надеялся оттолкнуть отца чем-то обидным. Чем-то, что важно ему. Например его ебучие излюбленные гитары. Которые наверняка излучали, только им видимый благоговейный свет. Иначе он не мог объяснить все это трепетание вокруг темы музыки и инструментов, часовые обсуждения и праведный гнев при прослушивании попсы. И в целом весь этот ярко заметный фанатизм, который для Ди достаточно хуево сейчас оборачивался. — Тем не менее, ты ходишь к Чесу почти каждый день. — И? — волна раздражения таки пробилась наружу. На секунду он даже перестал чувствовать что-то кроме него, потому что, а в чем он собственно виноват? В голосе отца явственно ощущалась претензия. Он отвлекся на звук фарфоровой чашечки о дерево. — Ну, так покажи чему научился, Ди —парню показалось, что он произнес это нажимом, который очень старался скрыть. Сердце забилось, как ебанутое и блондин прикоснулся к щекам, с ужасом понимая, что они горячие. Либо ладони слишком холодные. — Да зачем, боже, нечего показывать, — голос едва заметно повысился на последней слове, — мы не учим ноты даже. Мужчина дернул уголками губ. — Значит тебе подошел поверхностный подход Чеса, — с улыбкой сказал Глэм, и парню захотелось кинуть этот заварник чая в стену, просто, чтобы тот заткнулся. Он чувствовал как с каждым словом все больше застревает в терновнике своего сознания. Ну конечно, на что еще способен его бездарный ум, кроме поверхностных подходов? Ну конечно, папа, конечно, видимо, не ты один так считаешь. Внутри Ди разливались гнев, ярость и полное разочарование. За две фразы он почувствовал больше унижения, чем за весь месяц, а мозг подливал неуместные мысли, словно бензин в разгорающийся огонек чесовой зажигалки. Интересно, какой подход тот использовал с его отцом? Наверняка не возился с ним, как с идиотом, меняя струны. Он чувствовал, как контроль медленно, но верно покидал его тело — словно воздух из гелиевого шарика. Пока тот не упадет. — А разве не Чес учил тебя играть? —выпалил разгневанный Ди, развернулся и посмотрел прямо. Даже немного вздернул широкий подбородок. Глэм лишь едва заметно приподнял плечи, едва заметно прищурился, а тон голоса едва слышно понизился. Костяшки едва заметно побледнели, и он на выдохе произнес: — Я учился в консерватории и был ознакомлен с музыкальной базой — голос стал громче, — которая является основой в изучении любого музыкального инструмента — и грубее, — даже не сравнивай.. — В таком случае рад, что нам обоим подошел поверхностный подход Чеса, — перебил парень. — Во всяком случае, — скрывая свое красное лицо в тени, забирая чашку ледяными ладонями, он старался полностью пропитать свои слова ядом, — мне его подход подошел больше, чем твой. Он всегда был грубым ребенком. Кажется, Глэм ничего не ответил, все с такой же улыбкой делая свежий глоток. Кажется, Ди победил в этой битве, но почему-то легче не становилось. — Я спать, — спокойными шагами преодолевая расстояние до лестницы, он неслышно взбежал по ней, благодаря себя за то, что успел снять ботинки. Пролетая через комнату брата, залипающего в TikTok, который только успел повернуть голову в сторону шума, с силой захлопнул дверь. Глэм тяжело вздохнул, буровя жидкость глазами и тихо произнес в пустоту. Что я делаю не так, Себастьян? «Да, блять, все»

***

      Большой взрыв случился бесшумно, но вместо образования новой Вселенной, в мире Ди умерла еще одна планета, в которой тосты были всегда горелыми, пахло пылью и мятой и отовсюду играли пластинки.  Как он мог рассказать? Ди улетел куда-то за пределы своих разбитых мыслей. Никакая гравитация не удержит. Он чувствовал себя глубоко разочарованным, почти преданным. Не в силах объяснить почему, по телу разливалось какое-то мерзкое чувство непринятия.    Это был его секрет. Он должен был понять. Чес всегда все понимает - так он хотел думать. Он доверял ему.  Получается, для мужчины эти встречи не имели такого большого смысла? И все это времяпрепровождение — не больше чем помощь непутевому сынку лучшего друга из чувства долга и хрен знает чего еще? Он бессильно падает на кровать, ощущая как тревога его захватывает каждой клеточкой тела. Опять она. Бесконтрольно. Парень съеживается от холода, судорожно вдыхая и выдыхая, нервно расчесывает руки и мечет зрачками, пытаясь найти хоть одну ниточку, которая удержит его в реальности. Вспоминает какую то практику дыхания «4 на 4» и его хватает ровно на 10 секунд, чтобы понять ее бесполезность. Ди пытался справиться с учащенным  сердцебиением, еще сильнее вжавшись в подушку, желая спрятаться от сужающихся стен. Открывать глаза страшно.  Внезапно в голове откуда-то возник голос твердивший много раз подряд по перепонкам - «перестань ныть». Голос мягкий, вкрадчивый и слишком знакомый. Дышать в складке перьевой подушки стало невозможно и он сжал руки в кулаки, усаживаясь вертикально.  Ди подорвался с мятых простыней и начал бродить по комнате туда-сюда, чувствуя на щеках соленую влагу. Взгляд упал на гитару, спрятанную за шторой. Он, как в бреду, с затуманенным взглядом и пульсом, бьющим по ушам, взял канцелярские ножницы и с особой ненавистью начал резать струны. Одна. Вторая. Третья. С отвратительным лязгом они сворачивались в тонкие пружинки, и это немного успокоило, но струны быстро закончились. По щекам прошлась грубая ткань толстовки, впитывая слезы и оставила на белой чувствительной коже красные пятна. Безнадежно. Ящик в прикроватной тумбочке щелкнул и парень суетливо начал в нем рыться, скидывая на пол тетрадки. В этот момент маленькая узкая полоска света разорвала темноту и в проем высунулась рыжая голова.  — Ди, у тебя все в порядке? —мальчишеский голос прозвучал робко, но достаточно громко. — Просто шум… Ди вздрогнул и остановился, когда звуки пронзили его ушные раковины, но только лишь для того, чтобы предотвратить дрожание голоса, набрать в грудь побольше воздуха и заорать.  — Я, блять, просил тебя стучать! — широкораскрытые белки в безумстве таранили дно ящика. Он не обернулся. — Я, блять, просил! — еще громче.  — Пошел вон из комнаты, тупой пиздюк!  Хэви привык к ублюдскому поведению брата, но даже он вздрогнул и боязливо вылез из проема.  — Псих. — вякнул себе под нос. Дверь хлопнула.  Псих. Псих  Но Ди уже не слышал, ведь сердце стучало в горле фантомным комком сдавливая трахею так, что хотелось прокашляться. Голова кружилась от переизбытка кислорода. Чтож, теперь у них с отцом еще больше общего.   Скоро ему тоже придется пить таблетки.  Хуй вам.  Он наконец нащупал на дне ящика плоскую железку и не без силы высунул ее из-под слоя толстых бумаг и книжек.  Колени коснулись края кровати и Ди стал медленно, внимательно осматривать блестящую поверхность, как будто перед ним кусок платины, не иначе. Матовая, это хорошо. Ловить свое отражение в лезвии сейчас не хотелось бы.  Он надавил еще не заживший ранкой на указательном пальце на острый край и сглотнул. Он знал, что делает, он много про это читал и громко заявлял о неразумности индивидов в период подросткового максимализма. Осуждал. Ведь причинять себе вред — удел слабаков. Каким рассудительным он был год назад — до первой сигареты, до первого нервного срыва.  «Все они, играющие в у кого порез глубже, просто кучка циркачей, вызывающих не больше, чем жалость.» Наверное, такую же он вызывает у Чеса, предложившего ему помощь. И у Отца. Да, что уж там - у всех. У мамы, которая забирает у него тяжелый пакет. У Хэви, который встревает за него в драки. Да и не за него встревает.. Да похуй на них всех. Он нажал сильнее и шумно выдохнул. Испуганно.  Он уже делал это однажды, больше как эксперимент,  но остановил себя после первого пореза, рассмеявшись от нелогичности действий. Вспомнив Диану, крутившую у всех перед носом своим запястьем с недоцарапинами и испытав такое отвращение от себя, что впору блевануть и захлебнуться.  Он пытался быть рассудительным мальчиком, как и всегда. Он пытался сомневаться. Но сил на логику не осталось, остались лишь жалостливые карие глаза и осуждающие серые.  А ментальный ключик застрял в замке и больше не давал ничего прятать, вваливая в его голову все, что там было, и путая, путая.   Ди медленно подходит к полке, забирая оттуда перекись. Ставит ватки, кусок марли из личной аптечки, игнорируя взглядом успокоительные. Действия резкие, точные — как у робота, как у военного, которому в любую секунду прикажут бежать, как у человека, который боится передумать. Он небрежно обливает лезвие жидкостью, отчего оно начинает поблескивать. На телефон пришло уведомление, потревожив фоновой вибрацией. Кажется Лиф что-то прислала - потом посмотрит.  И он останавливается лишь на секунду, чтобы стянуть белую рубашку и отодвинуть напульсник. Потом думает - снимает рубашку полностью. Сердце забилось сильнее и маленькие адреналиновые импульсы начали щекотать кожу по всему телу. Раз. А стоит ли?  Мозг подкинул картинку заботливого смуглого лица, словно собранную из кривых пазлов  Два.  К черту.  Он не дожидается мысленных счетов и с силой проводит по запястью.  Разочарование.  Три.  Маленькая красная струйка змейкой споозает из нанесенного по диагонали пореза к изгибу локтя и заставляет собой любоваться.  Три.  Еще три таких же пересекают бледную кожу. Три.   Ди судорожно выдыхает, улыбается как безумец, собирая дрожащим ртом соленную влагу, добавляя еще один небольшой чуть выше.  Смотрит на очерченный алый узор, издает истеричный смешок , чувствуя жгучую боль на запястье.  Сердцебиение замедляется, и внутри появляется ясность. Не такая, как в прошлый раз. Алогичная и неправильная. Словно все на своем месте - так, как и должно быть.  Лицо Чеса, как и многие другие лица медленно распадаются в сознании на малюсенькие частицы - возможно потом они снова притянутся друг к другу. Но сейчас.  Сейчас в голове было пусто. Было никак. А в руке было больно. Но легко. В мозг снова вернулась структура.  Кровь перестала сочиться так сильно - значит он не задел глубокие вены. Это хорошо — он же не суицидник. У него есть планы на будущее, надо доделать алгебру.. Парень усмехнулся своим неуместным мыслям, которые существовали в реальности, но отчетливо с ней контрастировали. Кажется, он таки испачкал простынь. И пожалуй, нормальный Ди раздраженно пошел бы вымывать пятна. Но сейчас ему никак. И как никогда свободно. Поэтому он лишь встал на ватные ноги, не глядя, закидывая лезвие в ящик. Попутно прыснул перекись на руку, вытирая кровь ранее заготовленным полотенцем, и перевязал раны слоем тонкой марли.  Это не повторится клянется он себе — а сам держит два скрещенных пальца за спиной. И падает.  Почти утыкается носом в мягкую, с черными разводами ткань подушки. И думает, что Диана еще та идиотка, алгебра уже сделана, а гитара ему больше не нужна и с Чесом он больше заниматься не будет.