So hurt and cold

"Я любил тебя в четверг, но я семь пятниц на неделе."

Ризли тяжело выдохнул, сбрасывая пепел с тлеющей сигареты - уже, кажется, третьей за последние минут пять. В ледяных глазах темнеет, и он чувствует, как тело начинает мелко дрожать, едва ли не переходя в подобие конвульсий. "Слабак.", — усмехнулся про себя мужчина, медленно поднимаясь с насиженного старенького кухонного стула. "В самом деле, что это такое - едва не случился приступ? Даже не приступ - так, лёгкая аритмия." Отправив изживший своё окурок в доверху набитую мусорную корзину, Ризли направился к кухонному шкафу, открыл его и извлёк бутылку дорогого виски. Кажется, подарок одного из заключённых? Старого знакомого? Или же конфискат? "Архонты, да какая, блять, разница?" С силой захлопнув дверцу деревянного шкафчика, будто бы он был виноват в его дерьмовом самочувствии, герцог достал одну из двух рюмок - тех самых, что они выбирали с ним вместе, — а затем, одарив ту извечным хмурым взглядом, плеснул туда золотистой жидкости. Ризли поднял рюмку к губам и резко, залпом, как привык, опрокинул в себя терпкий янтарь алкоголя, ощущая, как его тепло быстро растекается по телу, отгоняя страхи и тревоги. Он уселся на тот же стул, на котором проводил бессонные ночи, и задумался о своей жизни. В условиях замкнутого пространства тесной однушки, время странным образом растягивалось, превращаясь в бесконечные часы самоанализа. "Кто бы мог подумать, что я стану таким?" – мелькнула первая мысль. В его голове всплыли образы забытых друзей, бывших любовников и предателей, каждый из которых по-своему оставил свой след. "Слабак," - снова прокомментировал он себя, в то время как легкие гудели от никотиновой отравы. С каждым глотком виски старые раны заживали, но воспоминания оставались. Неугомонный смех из прошлого стал постепенно растворяться, сменяясь гулкими звуками работающего на последнем издыхании, кондиционера. Внезапно герцог вдруг вспомнил о себе – о Ризли, который некогда был смелым и волевым, готовым на всё ради свободы. Теперь же перед ним стояла лишь стена боли, тоски и сожалений. Впрочем, она всегда была, просто рядом с ним ощущалась не так остро. И в агональных шепотах тишины, окруженной горечью, Ризли вновь принялся за новую порцию янтарного яда. Мрачный дым, которым была пропитана его квартира, выдыхается, растворяясь в воздухе, как и его надежды. *** Снова опустив взгляд в искажающее жёлтое пламя стопки (одним лишь Архонтам известно, сколько прошло времени с тех пор, как он побитой собакой приполз на кухню зализывать раны и опрокидывать в себя рюмку за рюмкой обжигающего пойла), Ризли не отпустил мысль о своём пареньке. О Лини, его Лини. Даже несмотря на обиду, даже несмотря на боль, что фатуец смог ему причинить, Ризли не переставал думать о нём. В голове жужжащим роем надоедливых мух копошились вопросы, что герцог задавал себе чуть ли не ежедневно. «Что он сейчас делает? Где он? С кем он? Может быть, я погорячился? Может быть, я был слишком груб? Вернётся ли он вообще?» “Как же мне хочется вырваться, покинуть это серое заблуждение,” – прошептал он в пустоту, сжимая рюмку так, что пальцы побелели от напряжения. Но в голове уже раздавался другой голос: “Ты сам в этом виноват,” – прошипел тот ядовито. “Ты создал эту тюрьму своими руками – не Меропид, свою собственную! – ты построил её на обидах и страхах, а теперь ты жалуешься. Слабак!” Каждое слово резало, как лезвие, оставляя шрамы на уже израненной душе. Ризли закрыл глаза, и в темноте снова появился облик Лини – юного, полного жизни и смеха. Как же легко было разрушить то, что они создали вместе. Герцог вспомнил, как Лини смеялся, когда они решили съехаться, как светилось его лицо, полное надежд и мечтаний. За эти мгновения он был готов забыть о своих собственных грехах и начать заново. Но вся мрачная ложь природы Лини поглотила их отношения, как черная дыра, не оставив ни надежды, ни шанса на спасение. Он снова поднял рюмку, но алкоголь уже не давал прежнего облегчения. Ризли опустил печальный взгляд на дно рюмки, словно там могли скрываться ответы на все его мучительные вопросы. В воспоминаниях о Лини возникали образы смеха, нежных прикосновений, той легкости, с которой они могли делиться друг с другом самым сокровенным. “Как же далеко все это сейчас,” – мелькнула вторая мысль, и он стиснул зубы, чтобы сдержать отчаяние. Эти воспоминания оживали в нем, как сверкающие искры, но вскоре гасли, оставляя лишь горечь и хмурое сознание. Внезапно Ризли прервала новая волна паники. Он вспомнил о последних словах Лини, о том, как тот покинул их дом со слезами на глазах. Эта картина застыла у него в голове, словно клеймо, не позволяя забыть. Он помнил, как Лини плакал, крепко его обняв, умолял дать ему второй шанс, а сам он, Ризли, сжав кулаки, лишь произнёс: «Я не могу больше!» Эти слова словно пробивали его. Мужчина закрыл глаза, пытаясь выгнать из затуманенной алкоголем и сигаретами головы этот болезненный момент, но тот возвращался вновь и вновь. Отчётливо звучали слова о том, что у него есть пределы, которые нельзя пересекать, что их отношения стали лишь тенью былого счастья. Ризли чувствовал, как сердце сжималось от вискаря и тоски. Он вспоминал, как они засыпали в обнимку, тесно прижавшись к другу, словно боясь отпустить. Как, лёжа на просиженном сером диванчике, вдвоём читали «Паровую птицу», обсуждая сплетни и горячие новости, изредка подшучивая над особо забавными сплетнями Шарлотты. Как смущались, словно в первый раз, занимались любовью, отдавая себя друг другу целиком и полностью, без остатка. И как каждый вечер они вместе собирались на кухне, делясь мечтами и надеясь на светлое будущее. Теперь же это место стало темницей, где он запирался с собственными демонами. Каждый глоток виски лишь усиливал его одиночество. Он увидел перед собой смутные очертания их совместного мира, размытые на фоне непогоды в его сердце. Каждый предмет в комнате напоминал о Лини: старая кружка, из которой каждое утро его мальчик пил кофе – живя в квартире Ризли, он из принципа отказывался пить чай, одновременно и огорчая, и забавляя этим герцога; их совместные фото, прикреплённые кнопкой к полке рабочего стола, на которых Ризли улыбался (ужасно редкое явление); плюшевую зубастую акулу, с которой любил засыпать Лини и в шутку сравнивал с самим герцогом. Мужчина чувствовал, как укрываемая печаль медленно сжимается в его груди, не позволяя дышать. «Почему я не остановился вовремя?» – мелькнула третья мысль. Сказанные тогда слова звучали как приговор, и Ризли снова глотнул из рюмки, чувствуя, как алкоголь обжигает горло, оставляя лишь холодное сожаление в душе. С каждой минутой одиночества, герцог всё больше осознавал свою ошибку. Он размышлял о том, что уже невозможно вернуть, и в этом заключалась вся горечь. «Какой же я дурак», – думал он, глядя в окно, где за окном серели облака, словно отражая его внутреннее состояние. Сквозь поток самобичевания пробивалась четвёртая мысль: а не пора ли взять себя в руки? Неужели стоит продолжать жить среди призраков, не имея смелости вернуть всё обратно? Вискарь стал горчить, старые обиды сладко щипали душу, а предательство казалось тенью, что не покидает его ни на шаг. А следом, в его пьяной голове пронеслась нехитрая идея: а что если всё ещё не потеряно? Возможно, нужно просто поддаться этому страху и поговорить с Лини, дать ему объясниться, поверить ему в последний раз, в то, что свой второй шанс мальчишка всё-таки заслуживает и попробовать вернуть хотя бы частичку того, что они потеряли. Осознание, словно луч света, пробивалось сквозь тьму его души, оставляя надежду на лучшее. Он сжал рюмку ещё сильнее, решив, что времени сожалеть больше не будет. “Я должен сделать шаг,” – произнес герцог, открывая глаза. Внутри что-то дрогнуло, как будто на фоне серых теней зажглась слабая искорка надежды, готовая разгореться в яркий пожар. Ризли встал с места, готовый покинуть эту тёмную комнату и снова найти себя. Снова дать шанс ему, Лини, и их многочисленным планам. И пускай Ризли не сможет простить его до конца, но он, хотя бы, попытается.