Глава тридцать вторая
10 марта 2025 г., 02:47
В первую очередь Нил выкручивает радио почти на максимум, когда за Бетси закрывается дверь позади водительского сидения Стюарта, куда она села из-за откинутой спинки на сидении Нила.
— Ради всего святого, малыш, не будь засранцем. — фыркает Стюарт, понижая звук хрипящей музыки.
Нил психует и совсем его выключает, решив, что если оно не может прерывать любые разговоры, то и раздражать Нила ему нечего.
— Скажи мне, что ты веришь во что-то святое. — булькает Нил, теперь занятый тем, чтобы открывать и закрывать бардачок.
Дядя позволяет ему это делать, пока они не выезжают на прямую дорогу. Затем он спрашивает у Бет местонахождение лечебницы. Она предлагает ему отправить его по номеру и Стюарт диктует ей номер своего телефона. Затем он спрашивает у Нила, нужно ли ему что-то, помимо вещей.
— Все, что мне нужно, у меня заберут. — справедливо говорит Нил. — Если я задушу кого-нибудь, ты прикроешь меня?
— Конечно. — улыбается Стюарт, сбрасывая все на шутку, хотя знает, что Нил не шутит. — Только не делай этого руками.
— Вот и поговорили. — заключает Нил.
Поездка в Истхейвен длится не более часа, даже учитывая то, что они заехали в магазин, чтобы Нил мог купить вещи на неделю, сумку для них, и в общежитие, чтобы собрать документы. Парень до последнего старается не думать о том, что будет происходить, даже когда машина Стюарта паркуется у больницы.
Старое здание покрыто грязной белой краской, фасад весь в трещинах, на заборе четко видна колючая проволока. Нил логически понимал, что едет не на курорт, но столь печальный вид здания застает врасплох и поднимает еще большую волну веселья, прокатившуюся через тело. Это не напоминало психоневрологический диспансер, в котором Нил был раньше, но выглядело одинаково херово.
— Вы не пойдете с нами? — оборачивается Бетси, когда Стюарт, остается в машине вместо того, чтобы пойти с ними.
— Ему нет нужды светиться. — отмахивается Нил за него.
Когда Стюарт кивает и говорит, что дождется ее, чтобы отвезти обратно, она стирается и отворачивается. На секунду Нил жалеет, что она поехала не на своей машине, поскольку ему не особо хотелось оставлять их двоих. Мало ли чего они начнут спрашивать друг у друга.
Они с Бет подходят к стеклянным дверям, и женщина открывает дверь, пропуская его внутрь. Вестибюль оказывается еще более безвкусным, чем Нил мог себе представить: стены увешаны однотоными странными картинами, от одного взгляда на которые его передергивает. В самом центре встроена стойка регистрации с нелепым мраморным фасадом, а на столиках по бокам от нее стоят искусственные букеты, покрытые пылью, казалось, трехлетней давности, на которые Нил бросает мгновенный взгляд, пока они с Бет проходят к стойке регистрации.
Либо это место имеет очень дерьмового и дешевого дизайнера интерьера, либо сюда напихали просто всего, чего можно, лишь бы по цветастей. Нил ощущал себя внутри чьего-то дурного вкуса, и это ему совсем не нравится.
Из двери за стойкой выходит мужчина, выше Бет, средних лет, с сальными светлыми волосами. Он представляется как Алан Слоски. Он заявляет, что будет его лечащим врачом, и Нил усмехается ему в ответ.
Доктор пожимает Бет руку и ведет их дальше по коридору, продолжая терпеливо улыбаться. Он объясняет, что процесс будет постепенным: дозу будут снижать аккуратно, чтобы ломка не сломала его окончательно. Пока его кровь не станет чистой. Пока все, что он глотал последние годы, не исчезнет.
Комната, в которую его приводят, не слишком большая, но и не тесная — примерно размером с кухню в общежитии. Здесь достаточно места, чтобы два Нила могло поместиться на полу в раскинутом виде. Он медленно осматривает белые стены, шкаф у двери и невысокую койку с маленьким столиком сбоку.
Слоски продолжает говорить, советует разложить вещи в шкаф, потому что до ужина еще далеко. А потом уходит вместе с Бет. Женщина на прощание одаривает его улыбкой — легкой, но Нилу все равно противно от всего происходящего. А затем исчезает за дверью.
Она закрывается с негромким щелчком.
Нил остается один.
***
Ломка проявляется во всей красе на второй день: Нил сидел на краю кровати, не в силах подняться. Он чувствовал, как его тело становится чужим, как каждая клетка его кожи горит от внутренней жары, а мысли смещаются, как туман, не давая ни покоя, ни ясности. Антидепрессанты, которые он так долго принимал, теперь забирали у него все. Он ненавидел их, но теперь думал, что не сможет прекратить. Зависимость — это не просто наркотик, это ловушка, из которой не выбраться без боли. Он заметил, что его руки дрожат, и попытался их скрыть, но они подскакивали, будто под воздействием невидимой силы. Не так давно, эти таблетки были спасением, обыденной частью его жизни, чуть ли не обязательным ритуалом, но теперь он чувствовал, как они выжигали его изнутри. Каждый нервный импульс под кожу, каждый след, оставленный в мозгу, только подтверждали: он становился менее собой, чем когда-либо. Боль, поначалу едва заметная, превратилась в невыносимую пульсацию. Его грудь сжала непередаваемая тяжесть, как если бы все его чувства вдруг вернулись, но в самом худшем виде. Он не мог остановиться — боли было слишком много. Он не помнил, когда в последний раз чувствовал себя живым. Вспышки ярости сменялись отчаянием, а затем наступала пустота, гораздо более страшная, чем любая боль. Нил пробовал сглотнуть, но его горло было пересохшим, и каждый глоток был как попытка проглотить стеклянные осколки. Он пытался двигаться, пытался найти себе место, но мышцы не слушались, тело словно забывало, как функционировать, и единственным, что он ощущал, было это непрерывное дрожание. В его ушах все звенело, как от нескончаемого шума, мешающего сосредоточиться. Его глаза бегали, и каждый взгляд на окружение казался неуместным, чуждым. Он заметил, как пальцы сжимаются в кулаки, а по коже, где оставались следы от давней борьбы, мурашки бегают, как мелкие тени. В этот момент все, что ему нужно было, — это какое-то спасение. И Лисы, наверное, могли бы понять, если бы Нил был готов открыться, если бы он мог преодолеть тот барьер, который всегда ставил перед собой. Но сейчас было не до них. Не до них. Таблетки сделали его пустым. Поглотили все эмоции, замкнули его в клетке, где каждое движение — это ошибка, а каждый момент — падение в бездну. И вот, сидя в комнате, глядя на беспорядок и холодное молчание, Нил медленно, в силу возможностей своего тела, осознавал: койка больше не казалась такой твердой как мгновенье назад, а спустя еще секунду почти оказалась удобной. Он лежал на кровати. Обои, которые обволакивали стены комнаты, больше не были холодными и белыми; на фоне бледного желтого цвета распустились не то цветы, не то закрутились узоры. Он не мог точно сказать. Все это казалось подозрительным, когда он осознал, что находится в чьей-то спальне, которая определенно была ему знакома, но он не мог вспомнить. Нил чувствовал себя так, будто его вытряхнули из собственного тела, но он оставался внутри, как привидение, наблюдающее за самим собой со стороны. Ощущения были слишком яркими, слишком насыщенными, будто кто-то выкрутил регулятор чувствительности до предела. Он не мог сказать, было ли это его собственное восприятие или что-то извне диктовало, как именно он должен чувствовать. Каждый вдох был одновременно резким и вязким, как будто воздух в комнате загустел и прилипал к легким. Он знал, что должен паниковать, но эмоции будто налезали друг на друга, сбивая с толку — тревога накатывала с голоса в голове, которая была слишком похожа на его собственную, но говорила не теми словами, которыми он привык думать; он все еще находится под влиянием, кажется, половины своей дозировки, поэтому смеется, смеется и смеется, пока не начинает задыхаться. Нил хотел бы сказать, что осознал чужое присутствие, но это было не так. Скорее, он заметил его уже тогда, когда в конце концов до него дошло, что кто-то движется внутри него. То чувство, что его разрывают на части, и то жжение, которое он испытывал, были вызваны им. Как будто воспоминания о себе самом больше не совпадали с тем, что он ощущал прямо сейчас. Его пальцы сжались на простынях, но под ними что-то изменилось — ткань, которая, казалось, была гладкой и прохладной, теперь походила на поверхность, покрытую тонким слоем чего-то плотного, чужеродного, неприятного в своей липкой, искусственной текстуре. Но он даже не успел задуматься об этом, потому что понял — его пальцы ничего не сжимали. Рука продолжала двигаться, но не подчинялась ему полностью, как будто в каком-то невидимом слое между намерением и движением появилось чужое вмешательство. Когда он попытался стряхнуть это ощущение, отстраниться, тело неохотно подчинилось, но не сразу. Это задержка, это едва уловимое сопротивление — оно было не просто странным. Оно было пугающим. А затем его взгляд метнулся вверх, и все встало на свои места — хотя Нил бы предпочел, чтобы этого не произошло. Щелчком костей была его шея, когда он повернул голову перед собой, чтобы увидеть Дрейка, который нависал над ним. Или появился перед ним. Или был здесь всегда, просто Нил не мог этого осознать. Или же он был не перед ним. Он был ближе. Намного ближе. Может быть, дело было в ужасе, которого достигло его тело, потому что Нил не мог шевелиться. Но все еще было что-то не так — Нил чувствовал слишком много. Смех, бурлящий у него в животе, животный страх, граничащий со слезами, о которых он даже не догадывая. Если сводить список к физическому, то он ощущал под пальцами искусственную кожу, хотя минуту назад он был уверен, что простыни были сделаны из чего-то, что напоминало атлас. Когда он попытался прекратить это, кожа Дрейка даже не продавилась под его пальцами при скверной попытке оттолкнуть его. Казалось, она сделана из твердого металла, хотя на ощупь была все такая же потная и горячая, и спустя секунду ему показалось что он уперся в воздух. Мир сменился так резко, что это было похоже на падение в ледяную воду. Нил моргнул. Один раз. Второй. Ему казалось, что веки склеены, что глаза не принадлежат ему, а сам процесс осознания — это борьба за контроль над собственным телом. Все еще было ощущение липкости на пальцах, все еще было чувство чужого прикосновения внутри него, но когда он снова сфокусировал взгляд, ни Дрейка, ни боли, которая обычно следует за этим, не существовало. Вместо этого перед ним сидел человек. Сидел прямо напротив, чуть подавшись вперед, уперевшись локтями в колени. Его выражение можно было бы назвать доброжелательным, если бы не что-то неприятное в уголках рта, в том, как эта улыбка слишком долго оставалась неподвижной. — Ты снова с нами, Нил, — голос был мягким, даже теплым, но в нем скользило что-то механическое, отточенное годами повторений. Нил хотел бы сказать, что не понимает, но он знал. Все в этой комнате говорило само за себя — ровные белые стены, строгая мебель, приглушенный свет. И этот человек. Доктор Пруст. Он вспомнил его, когда Слоски познакомил его с ним... вчера? Два дня назад, а может больше? Он не знал, сколько длилась эта галлюцианция. — Это был довольно тяжелый эпизод, — он продолжал говорить тем же ровным, неторопливым тоном, который был призван успокаивать, но от которого у Нила напрягались мышцы, вызывая в них спазмы от неподвижности. — Но ты уже приходил в себя раньше, так что я уверен: скоро тебе станет легче. Нил не ответил. Он сделал вдох. Медленный, полный. Густой привкус медикаментов на языке. Горечь в горле. Все вокруг казалось неправильным, даже его собственные мысли, даже само его тело, которое почему-то ощущалось усталым и чужим, как после долгой болезни. — Ты молчишь. Это хороший знак, — продолжил доктор Пруст, чуть склонив голову на бок, словно наблюдая за редким, но вполне объяснимым феноменом. — Обычно на этом этапе ты все еще споришь. Нил посмотрел на него. Медленно, с подозрением. Когда, с кем и о чем он спорил? — Какой… — голос сорвался, губы тоже казались чужими. Он сглотнул. Попробовал снова: — Какой день? Доктор Пруст сделал вид, что не ожидал этого вопроса, но рад ему. — Вторник. Вторая половина дня Слишком быстро. Слишком подготовлено. Сколько времени он здесь? — Ты был дезориентирован некоторое время, — продолжал он. — Но ничего страшного. Мы уже сталкивались с этим, не так ли? «Мы». Нил не ответил. Не доверял собственному голосу, собственным воспоминаниям. Но, кажется, доктору это было неважно. — Ты говорил о Дрейке, — заметил он с легким оттенком интереса, будто речь шла о персонаже книги, а не о живом человеке. — О том, что он был здесь, в этой комнате. Он чуть склонился вперед, улыбка не дрогнула. — Ты.. Что ты со мной сделал? Доктор Пруст продолжал смотреть на него с той же терпеливой улыбкой, не дрогнув даже после слов Нила. — Я понимаю, что тебе кажется именно так, — его голос был ровным, будто он заранее знал, что услышит в ответ. — Ты все еще внутри эпизода, но это нормально. Мы можем работать с этим. Нил скрипнул зубами, напряжение в его теле сменилось яростью. Он чувствовал, что все это слишком знакомо, что этот разговор уже происходил. Что Пруст снова и снова повторял одни и те же фразы, добиваясь… чего? Покорности? Или его сумасшествия? Нил сжал кулаки, кожа натянулась на костяшках, и он заставил себя дышать глубже. — Если еще раз прикоснешься ко мне, я тебя урою. — слова сорвались с языка, словно плевок яда, но Пруст даже не моргнул. — Я не прикасался к тебе, Нил. — он медленно покачал головой. — Это сделал ты сам. Нил застыл. — Ты привел его, — продолжал доктор, и в его голосе не было ни капли осуждения, только какой-то отстраненный, профессиональный интерес. — Ты создал его, дал ему форму. Разве не это ты пытался сказать мне раньше? Нет. Но стоило Нилу открыть рот, как что-то в нем дрогнуло, зашаталось, и вдруг его собственные мысли стали размытыми, пугающе неустойчивыми. Доктор смотрел, не торопил. — Ты знаешь, почему. Нет. Но что, если… Он сжал виски пальцами, пытаясь удержаться на грани этой мысли, но внутри все уже разламывалось. Он чувствовал слишком много. Чувствовал, как его тело становится чужим, как каждая клетка горит от внутреннего жара, а мысли смещаются, как туман, не давая ни покоя, ни ясности. Ему больше не нужно спасение. Ему нужно было только закончить. Выйти из этого круга. Но из этого лабиринта не было выхода. И он знал, что все, что он может, — это ждать. Ждать, пока это не утихнет. И надеяться, что останется хоть что-то, из чего можно его собрать.***
Тишина. Она была во всем — в стенах, в воздухе, в голосе доктора Пруста, который больше ничего не говорил, потому что их "сеанс" закончился. Она разрасталась внутри, заполняла все, как густой дым, и Нил чувствовал, что тонет в ней, даже не открывая рта. Его дыхание было неглубоким, сбивчивым. Каждый вдох отдавался эхом в черепе, словно он вдыхал не воздух, а что-то вязкое, липкое, что прилипало к легким и не давало ему нормально дышать. Он попытался сосредоточиться, зацепиться за реальность — нащупал пальцами край одеяла, сжал его, ожидая, что ткань будет мягкой, но она казалась жесткой, как старая, потрескавшаяся бумага. Паника поднялась в нем, как волна, но не пронеслась, а зависла где-то между ребрами, глухо пульсируя. Нил зажмурился, но это не помогло. Под веками вспыхивали образы, которые он не хотел видеть. Дрейк, нависающий над ним, его кожа, потная и горячая, но теперь она плавится, осыпается, обнажая что-то блестящее, металлическое, не-человеческое. Звук шагов, раздающийся внутри черепа. Голос, который он слышит, но не понимает, потому что он говорит не словами, а чем-то более древним, чем-то, что сотрясает его кости. Кто-то, наклоняющийся ближе, но не Пруст. — Ты все еще здесь, Нил? — доктор Слоски. Руки дрожат. Он прижимает их к вискам, но дрожь не уходит — наоборот, распространяется дальше, по плечам, по позвоночнику, захватывает все его тело, заставляя его раскачиваться вперед и назад, как сломанную куклу. «Ты привел его». Эти слова отдаются внутри него тысячу раз, смешиваются с голосами, которые он не знает, с чужими шепотами, которые льнут к его коже, словно пытаясь проникнуть внутрь. Нил хочет ответить. Хочет сказать, что все это ложь, что он помнит, каким был мир, что он не мог создать Дрейка, что он не мог... Но его губы двигаются без звука. А затем — треск. Он чувствует, как что-то внутри него ломается, но это не кость, не что-то физическое. Это глубже. Это само его сознание, его реальность, его границы. Он открывает глаза. И понимает, что не узнает мир вокруг себя. Обои снова меняются — цветы исчезают, превращаются в узоры, затем узоры начинают расползаться, будто выцветшая краска на воде или разводы бензина в луже. Тепло на коже становится нестерпимым. Его пальцы скребут по одеялу, но ощущение — будто он царапает металл. «Ты привел его». Голоса становятся громче. Громче. Громче. Он открывает рот, но не кричит. Не может. Звук просто застревает внутри, как будто даже его собственное тело больше не подчиняется ему. А затем — темнота. Не черная, а пустая. И в этой пустоте — только его собственное дыхание. И чей-то невидимый шаг перед глазами, будто в фильме убавили яркость на минимум, а звук — на максимум. Потом он осознает, что лежит в узкой кровати, а кто-то щелкает выключателем. Желтый свет наливает комнату с темно-коричневыми стенами с оттенком красного. В дверном проеме стоял кошмар всего его детства.***
Если бы Нил не знал, что должен играть роль Нила Джостена, он бы подумал, что все так и должно быть. Что это нормально — чувствовать боль почти десятилетней давности. Его тело помнило. Каждую царапину, каждое слово, каждый удар, который приходилось игнорировать ради признания отца. — Ты помнишь, как ему нравилось издеваться над тобой? Голос прозвучал ровно, спокойно. Словно это был не вопрос, а напоминание. Нил моргнул. Кабинет. Светлая комната, минималистичная обстановка. Тонкие очки на переносице доктора Пруста. Он сидит в кресле с одной прикованной рукой. Стеклянный стол, на котором лежал его файл. Не тогда. Не там. Но тело еще не успело осознать разницу. Его ладони вспотели. — Нет. Доктор Пруст слегка качнул головой, изучая его. — Правда? — Его голос был мягким, даже доброжелательным. — Тогда почему ты весь напрягся? Нил резко выдохнул через нос. Он не собирался играть в эту игру. — Я не напрягся. — он говорил спокойно, не ощущая себя достаточно в себе после пережитых приступов ломки, чтобы чувствовать чувства. — Конечно, — кивнул доктор, словно соглашаясь, но уголки его губ чуть дрогнули, выдавая что-то похожее на удовольствие. — Давай попробуем иначе. Он перелистнул страницу досье. — Ты помнишь, каково это — не принадлежать себе? Воздух в комнате стал тяжелым. Память обрушилась, как сорванный штормом парус. Его спина ударяется о матрас, а вес чужого тела мужчины в несколько раз крупнее не дает пошевелиться, сковывая его изнутри, когда толкается в обездвиженное тело. «Ты ведь знаешь, что бесполезно? Тебе некуда идти». «Джерри, пожалуйста...» Нил моргнул. Стол. Очки. Светлая комната. Состредоточься. Он сглотнул, заставляя себя не сжимать руки в кулаки. — Ты можешь задавать вопросы сколько хочешь, но ты не получишь то, что ищешь. Доктор Пруст склонил голову набок, как будто разглядывал редкий экспонат в музее. — А что, если я уже нашел? Или ничего не искал? Нил не ответил. Он просто ждал. Продержаться. Только продержаться. — У тебя есть интересный защитный механизм. — голос Пруста все такой же ровный. Он даже не поднимает взгляда, когда делает пометки в своем блокноте. Нил молчит. — Ты блокируешь воспоминания, но не реакцию тела. Это… — он делает паузу, подбирая слово. — Любопытно. — Или ты просто хреновый психиатр, — спокойно отвечает Нил. Доктор смеется. — Видишь ли, Нил… Я не психиатр. Сердце пропускает удар. Но Нил уже давно научился не позволять страху доходить до глаз. — Кто же ты тогда? Пруст поднимает на него взгляд. — Я тот, кто задает вопросы. — он снова делает пометку на бумаге, как будто между делом. — Например… Ты помнишь, каково это — кричать, зная, что тебя никто не услышит? Крики, его. Их глотала вода, или он глотал воду. Она разрывала его легкие, а Джерри — его тело под холодными струями душа и вместе это ощущалось как сгорать заживо. «Ты мог бы сделать это проще. Ты знаешь, что будет, Нати». — Достаточно. — голос звучит хрипло, но все так же безэмоционально. Нил снова в кабинете. Доктор Пруст спокойно смотрит на него, будто ждет чего-то. — Ты весь вспотел, — замечает он. Нил ничего не отвечает. — Мы закончили? — наконец спрашивает он. Пруст чуть улыбается. — Нет, Нил. Мы только начали. Следующие сеансы напоминают шахматную партию, где у него остался один король. Пруст давит. Нил сопротивляется. — Ты помнишь, как впервые понял, что можешь умереть? — Ты помнишь, каково это — надеяться, даже когда знаешь, что не должен? Вопросы проникают под кожу, цепляются за старые раны, разрывая их заново. Но Нил больше не держится. Он молчит, не отвечая, не давая никакой реакции доктору. Он позволяет ему вгрызаться в глотку и бездействует. Может быть, это злит Пруста, а может восхищает — Нил больше не знает. Каждый "сеанс" заканчивается тем, что Пруст уходит после отведенного времени, а Нил остается сидеть неподвижно, пока доктор Слоски или кто-то другой не прийдет и не отведет его в его палату. Он больше не сопротивляется.***
Темнота сжимала его, удерживала в своих липких пальцах, словно не желала отпускать. Нил чувствовал ее даже во сне — давящую, удушающую, проникающую в него, как яд. Его собственный разум был против него: образы вспыхивали и гасли, сливались в хаотичный, уродливый водоворот из чужих голосов, вспышек боли, далекого гула, тихого, неразборчивого шепота. Что-то холодное касалось его рук, лица, сдавливало грудь. Он проваливался. И снова поднимался, задыхаясь, в агонии пытаясь вынырнуть на поверхность. Потом пришла боль. Она ударила резко, не давая времени на подготовку, будто удар молотом по черепу. Каждая мышца, каждая связка натянулась, забилась в жестких спазмах. Он чувствовал горячее покалывание под кожей, зуд, нестерпимое ощущение, будто по его венам течет огонь. Крик застрял в горле. Звуки. Голоса. — Держите его! — отдаленный, мужской, настороженный. — Осторожнее, он может… — Готовьте седативное! Нил метнулся в сторону, пытаясь сбросить с себя чужие руки, ощущение захвата, ограниченности. Что-то холодное коснулось его кожи, он дернулся, но хватка не ослабла. Боль разрасталась, пульсировала в висках, расползалась по позвоночнику, будто тысячи игл впивались под ребра. Он задыхался. Где-то за пределами сознания раздалось легкое шипение — звук, который он слишком хорошо узнал за последнее время. Укол. Секунда. Две. Мир снова начал расплываться. Сквозь мутную пелену перед глазами мелькнуло белое. Ослепительно, болезненно-белое. Больничные халаты, запах дезинфицирующих средств, лампы, жужжащие, мерцающие на грани зрения. Его запястья были зафиксированы. Металл неприятно холодил кожу. Они снова привязали его.***
Нил очнулся медленно, с трудом, будто выбираясь из глубокой вязкой трясины, затягивающей его обратно в беспамятство. Мир вокруг плыл, окрашенный в блеклые, стертые цвета, словно его вымочили в воде и оставили выцветать под солнцем. Голова раскалывалась, тупая, сверлящая боль разрасталась от затылка к вискам, пульсируя с каждым тяжелым, натяжным вдохом. Грудь сдавливало, воздух был сухим, будто обволакивающим горло наждачной бумагой. Веки казались тяжелыми, они дрожали от напряжения, когда Нил, пересиливая себя, попытался открыть глаза. Первое, что он увидел — потолок. Гладкий, ослепительно белый, настолько стерильный, что от одного взгляда на него накатывала тошнота. Затем — лампы, подвешенные над ним, их свет бил прямо в зрачки, резал, заставляя зажмуриться. В этом свете все было слишком четким, слишком настоящим, но в то же время каким-то искусственным, ненатуральным. Лампы жужжали. Или это в его голове стоял этот низкий, раздражающий гул? Он попытался пошевелиться. Тело казалось чужим, неподвластным. Мышцы ныли, будто их выкручивали изнутри, каждая клетка отзывалась тупой, глухой болью. Движение отдалось вспышкой рези где-то в глубине спины, но Нил попытался снова. Напряг кисть, едва ощущая собственные пальцы, захотел приподнять руку — и не смог. Она осталась на месте. Паника взорвалась в его груди, смяв ребра невидимыми тисками. Запоздалый взгляд метнулся вверх, остановился на запястье. Старый металл поблескивал под светом ламп, впиваясь в его бледную кожу. Наручники. В этот момент что-то оборвалось в его голове. Воспоминания, мысли, обрывки событий смешались в мутную кашу, но одно он знал точно — он был здесь не в первый раз. «Чтобы ты не поранился», — сказали они в тот первый раз. Или во второй. Или в третий. Что ж... Нил поерзал и немного приподнялся, затем поморщился от ощущений: после припадков мышцы забились и теперь болели и едва слушались, а больничная рубашка, насквозь мокрая от пота, неприятно липнула к коже. Нил моргнул. Его пальцы дрожали. Он глубоко вдохнул, пытаясь собрать разбросанные куски реальности воедино. А потом он увидел его. Тень у стены была почти неразличима, сливалась с полумраком углов, но стоило Нилу сфокусировать взгляд, как очертания стали четче. Эндрю. Он стоял там, сложив руки на груди, неподвижный, как статуя, молчаливый, почти отстраненный, но взгляд его был прикован к Нилу. В глазах отражался свет больничных ламп, тонкие ресницы отбрасывали тени на скулы, губы были чуть сжаты. Нил даже не удивился. Он видел его так много раз в своей жизни, что его появление здесь казалось естественным. Будто он всегда был здесь. В раздевалках, в общежитии, в автобусе после игр, в ночи под мягким светом фонарей. Но что-то было не так. Нил не сразу понял, что именно. Голова раскалывалась, мысли были спутанными, сознание плывущим, и только медленно, с мучительной ясностью до него начало доходить: он не должен был быть здесь. — Ты здесь, — прохрипел Нил, и тут же его пронзила резкая боль. Горло сдавило, голос прозвучал сипло, словно его выжали досуха. Кажется, в последний раз он говорил на прошлом "сеансе" со Слоски. Когда он был, сколько дней назад? Эндрю молчал. В его взгляде не было удивления, не было ни капли сочувствия или тревоги, только привычная, почти лениво-оценивающая отстраненность. Что-то внутри Нила скрутились узлом. — Я выдумал тебя? — слова поднимались из горла, как желчь, горькие, едкие, будто клещи пробрались в его глотку и вытянули их наружу. Эндрю даже не моргнул: — Ты идиот. Он оттолкнулся от стены, шагнул ближе, и Нил замер, следя за каждым его движением. Глаза привыкли к свету, и теперь он видел его отчетливо. Слишком отчетливо. Бледное лицо, светлые ресницы, узкий разрез глаз, хмурые брови, тонкие пальцы, скрытые в рукавах толстовки. Его дыхание, размеренное, спокойное. Движение груди, поднимающейся и опускающейся. Слишком реально. Слишком. Но он знал. В глубине души он всегда знал. Просто не хотел верить. Но сейчас, когда он чувствовал, как дрожат его собственные пальцы, как колотится сердце, когда мозг судорожно цеплялся за последние крупицы здравого смысла, Нил наконец позволил себе осознать. Эндрю никогда не был настоящим. Он был вынужден согласиться с Эндрю — он идиот, раз разрушил себя настолько, что его мозг выдумал настолько реальную галлюцинацию. Не проще ли было просто прекратить это? Его взгляд наткнулся на туго перемотанные бинты на прикованном запястье. Должно быть, они перевязали слишком плотно, лишь для того, чтобы его ослабевшие пальцы не могли развязать. Голова пульсировала от напряжения. Нил зажмурился, пытаясь не провалиться в очередную черную бездну беспамятства. А потом Эндрю дотронулся до него. Это было легкое касание, почти невесомое. И пустое. И он понимает, что его тело бьет озноб. Нил сжал пальцы, но так и не смог почувствовать тепло чужой кожи. — И ты был нужен? — голос его дрогнул, но он не был уверен, от чего — от слабости или от осознания. Он чувствует свое горячее дыхание на пересохших губах. Эндрю отвечает легким кивком: так просто, так безразлично. — А сейчас? Дрожь снова пробежала по его рукам, но не переросла в полноценный припадок. Он цеплялся за реальность, как утопающий за крошечную дощечку в бушующем море, удерживал сознание из последних сил. Эндрю это знает, должен знать, раз он плод его воображения; он также знает, что не может согреть руки Нила, о чем Нил сожалеет, поэтому разрывает прикосновение, но остается рядом — А сейчас нет. Ложь. Очередная ложь. Он хотел вскочить с постели, вцепиться в этого придурка, тряхнуть, заставить его заткнуться, заставить его признать, что он не может просто так взять и исчезнуть. Но все, что он смог, — это отогнать липкий сон и провести языком по пересохшим, потрескавшимся губам. — Ты сплошная головная боль, — пробормотал он, и это почти правда: удерживать сознание удается с трудом и каждая минута скатывается очередной капелькой пота с виска. Эндрю склонился над его лицом и замирает. Нил собирался сказать «да», но останавливает себя. Кажется, Эндрю замечает едва заметное шевеление его губ, поэтому наклоняется ближе, и Нил против воли зажмуривается, когда пустой и в это же время слишком ясный поцелуй касается его виска. Шепот раздается у самой кожи, и призрачное дыхание Эндрю колышет волосы Нила. Или так только кажется? — Тебе не нужно это дерьмо в твоей крови. Призрачные губы касаются взмокшего от пота лба, и Нил распахивает глаза, желая увидеть Эндрю, остановить его, потребовать не уходить, но было поздно — палата пуста. Эндрю больше нет.
Примечания:
Тгк - https://t.me/mouettess
