Я ненавижу тебя

Я рву его в клочья,

Заливаю слезами,

А потом жалею об этом.

«Я ненавижу тебя», Несогласие

Я очнулся на полу своей комнаты. Откуда-то бил свет. Откуда? Я разлепил отекшие глаза и увидел окно над своей головой. Слишком ярко. Слишком плохо. Моё тело будто разбили на части, а затем склеили осколки дешевым клеем. Руки и ноги не поддавались. В груди было то-ли слишком пусто, то-ли слишком много всего. Жить не хотелось. Я решительно перестал понимать в каком направлении движется моя жизнь, а вся эта история с Марком вынудила меня остановиться и задуматься над поступками. Чем я, блять, думал? Пытать человека? Позволять использовать себя для удовлетворения? В какой момент я свернул не туда? От этих мыслей стало лишь хуже. Захотелось уснуть вновь. Захотелось не просыпаться. Я встал с пола, перебираясь на покрытый моей шерстью пуфик. Действие заняло от силы пару секунд, но умудрилось выбить из меня последние силы. Я грохнулся на мягкое, положил голову на колени и скрыл глаза от солнечного света. Еще немного сна не повредит. Видеть Стрейда я не хотел. Я не возненавидел его, но у меня было слишком много мыслей и вопросов к самому себе, чтобы сейчас сталкиваться с ним. Что бы он мог ответить на мою тупую болтовню? Покачал бы головой, сказал: «твоя голова слишком маленькая, чтобы так много думать, füchs,» и ушёл бы за пивом? Да, вероятно так бы и произошло. Какой к черту Стрейд, если я не понимал самого себя? Если последние месяцы я возлагал свою жизнь на Стрейда настолько, что забыл, какого это — принимать решения самостоятельно? Меня лишили этого бремени… вернее — права. А может, так даже лучше. Не будь у меня в свое время свободы выбора, может я не приехал бы в эту чертову страну и никогда не угодил бы в этот грёбаный подвал. Может мне так и положено — быть чьей-то тенью. Чьим-то угодником. … И вот опять я нёс чушь. Я со всей дури отвесил себе пощёчину: ведь только начал думать здраво, только начал осознавать суть своего положения, как пластинка тут же снова заела. Я уже не представлял, что эту повестку можно было хоть как-то вытравить из самого себя. Мой взгляд невольно опустился — я наткнулся им на свои голые ляжки. На них все еще были синяки — яркие, как татуировки, отпечатки пальцев. И шрамы. Десятки. Сотни. Но к ним я был уже привыкший. А вот следы пережитого прошлой ночью… Хотя кто знает, сколько раз я уже это пережил. Вероятно, со мной это вытворяли и без моего ведома, пока я был без сознания. Все эти синяки, укусы, пятна… Чёрт, чёрт, чёрт! Я принялся, как последний сумасшедший, тереть свою кожу ладонями, пытаясь смыть, стереть, скрыть. Убрать всё, что не моё. Убрать всё, что являлось заявлением о праве кого-то другого распоряжаться со мной как с секс-игрушкой. Ею я и был, в общем-то. Но в данный момент я был с этим несогласен. Как я мог спускать это на тормозах?! Боль, муки, ужасное, ужасное чувство беспомощности и покорности… Зачем? Зачем мне быть покорным? Разве мне за это что-то обещали? Разве я подписывал какую-то бумагу, попав в этот подвал? А может и правда подписывал, да уже забыл. Да-да, точно, там ещё мелким шрифтом было написано: «за все ваши страдания вы получите моральную компенсацию в миллион долларов.» Я прыснул от своего же цинизма. Ничего я никому не обещал, да и мне не обещали. Я терпел все это просто потому, что когда-то принял решение терпеть. Но свобода воли у меня пока ещё была. По крайней мере, в моей голове, в стенах этой комнаты. И я мог прямо сейчас, вот с этого момента, решить совсем противоположное. Что терпеть больше не буду. И пусть я струхну и откажусь от этой идеи в ту же секунду, что услышу голос Стрейда. Я уже знал наперёд, что так и будет. Пусть хотя бы сейчас, хоть на полчаса, я перестану терпеть.

***

Я отрубился, и остался этим очень доволен. Разбудили меня крики. Я подскочил — улетучилась усталость, отёчность и нетрезвость ума — нужно было бежать вниз. Неважно, кто кричал. Нужно было быть там. Я почти вприпрыжку спустился по лестнице, преодолевая дистанцию от спальни до подвала за рекордное время. Когда я оказался в пыточной, мир остановился. Все замерло. Планета перестала вращаться. Перестало биться сердце. Земля ушла из под ног. Стрейд лежал животом на земле, окровавленный. Волосы полностью закрывали его лицо, пальцы рук скрючились от боли. Он страдал. Я не знал, что сделал Марк. Как ему удалось, все же, закончить начатое, добиться недостигнутого в прошлый раз. Но узнать у него я уже не смог. Марк тоже лежал на земле, но чуть поодаль. У него был вырван глаз — вокруг головы растеклась лужа крови. Он был мертв. Пострадавший заметил моё присутствие и поднял на меня некогда горящие янтарные глаза. Сейчас они были пустыми, вымученными. Чуть живыми. — Р-рен… — еле выдохнул он. Я сел на корточки перед ним, обняв хвост, разглядывая повреждения. Ножевое ранение в спину, в центр грудной клетки. Наверное, пленнику удалось пробить ему лёгкое. — П-помоги… Слова давались ему с трудом, сиплые и влажные. Я молча смотрел на то, как под моими ногами гаснет человек, который так долго гасил меня. Нет, не так. Подо мной гас мой мир. Мир жестокий, мир отвратительный, но уже такой привычный и родной, что трудно было отказаться. На мгновенье я уже хотел опомниться, встать и пойти за аптечкой, не быть дураком и зашить рану. Хотя бы попытаться спасти его. Но взгляд мой снова упал на мои шрамы, снова упал на покалеченное тело. В самый ответственный момент мне стало жаль самого себя. Все было как во сне. Время перестало существовать, я вообще плохо понимал, что происходит. Но моя душа разделилась надвое — одна часть отчаянно умоляла спасти Стрейда, оставить всё как есть, а вторая кричала громче, о том, что я наконец смогу стать свободным. Что наконец первые стали последними. Что наконец решение принимал я. Я. — Рен… п-прошу… Чем дольше я думал, тем дольше он истекал кровью. Вместе с кровью его покидала жизнь. Вскоре он стал совсем ледяным. А затем глаза его остекленели. И я сошел с ума. Окончательно. Я видел трупы, уж благодаря этому подвалу точно. Но видеть труп Стрейда было… невыносимо. Этого не могло быть. Не должно было быть. Я перевернул его на спину, принялся дёргать за плечи, голосить его имя. Тщетно. Было слишком поздно. Незаметно мои крики стали рыданиями, рыдания — истерикой. Я бился головой о его грудь, сжимал тело в руках. Не мог поверить, что он вот так просто ушел. Все, ради чего я жил, ради чего уничтожил и переделал себя — пропало. По моей вине. Потому что слишком долго думал. Колебался. Стал жалеть себя. Но я не мог просто так отпустить Стрейда. Просто… дать ему исчезнуть. Он ведь так много значил для меня, не так ли? Так ведь? Это только позже я строил догадки о том, что мною двигало. В моменте я без лишних слов принялся драть его грудную клетку ногтями, как уже делал однажды. Сердце. Сердце — последнее, что от него осталось. Когда-то я сомневался, что оно у него есть. Ну есть, конечно же. Да ещё какое! Алое, пока горячее. Я не думал — я впивался в него зубами. Грыз, кусал, порой глотал. Делал что-то безумное, иррациональное, в попытке его сохранить. Но когда я остался весь в крови, один на один с продырявленным трупом, я остановился. Что дальше? Я был в окружении двух мертвецов, напуганный, измученный. Совсем один. Я не знал, что делать. Руки меня не слушались. Я посмотрел в мертвые глаза Стрейда. Они внушали покой. Да, покой. Определенно. Может он и не умер совсем, а я всего-то брежу? Ну вот же он — лицо, волосы, тело. Я обнял его — он был ещё даже теплым! Чем не живой человек? Всхлипывая и дрожа, я просидел в обнимку с ним неведомое количество времени. Подвал без привилегий. Часов тут нет. Я провалился в сон, неспособный выносить груз ответственности. Груз своего собственного решения.