Профессор Холера

      Всё это было так странно, что казалось сном. Самое невероятное на свете событие случилось, перевернув мой мир с ног на голову. Я отвёл кудрявую прядь и поцеловал Холеру в висок. Пропустил респиратор и поцеловал ниже, в шею. Спустился к груди, дрожащими пальцами расстегнул верх молнии халата. Холера сидела тихо и принимала все ласки, продолжая придерживать меня руками. Меня не смущала ни невозможность добраться до её губ, ни то, что кожа под моими собственными губами не была идеально гладкой и упругой. Ошалев от счастья, я целовал и гладил всё, до чего мог дотянуться.       Немного придя в себя, я шумно выдохнул и отстранился.       – Прости, если это было слишком. Ты стала бы… со мной встречаться? Не ради ремонта, а по-настоящему?       Холера смотрела перед собой затуманенным взглядом, с широкими бессмысленными зрачками. Потом кивнула.       Бесконечно долго мы сидели рядом, держась за руку. Постепенно наши мозги приходили в норму, а вместе с этим в них пробиралась суровая реальность. Холера поправила резинки своего респиратора, застегнула халат. Лицо её стало печальным.       – Ты уверен, что тебе хорошо будет с человеком, с которым даже нормально не поцелуешься? Который так сильно тебя старше? Я понимаю, что ты не планируешь быть со мной вечно, но… Насколько ты вообще ко всему этому готов? Ты достаточно хорошо знаешь меня и мои странности. Вернее, наверняка недостаточно хорошо, иначе не стал бы ввязываться во всё это.       – Я готов.       В тот день кексы и чай были особенно вкусными. Мы сидели друг напротив друга на кухне. Я уплетал угощение, Холера смотрела на меня улыбающимися глазами. Я гадал, увижу ли когда-нибудь её лицо полностью, без респиратора. Может быть, мне для этого стоит одеться в какой-то защитный костюм? Или опрыскаться антисептиком с головы до ног?       – Когда мы познакомились, ты показался мне просто забавным, – призналась Холера, сложив руки под подбородком. – Позже я осознала, что ты единственный, кому я сейчас интересна сама по себе, не как преподаватель или человек, выздоровевший после вируса со смертностью до 90%. Это было странно, я искала подвох... С тобой было так весело вести диалоги. Ты не обижался на мои грубости, мне нравилось твоё остроумие. До сих пор кажется, что я сплю.       – Главное, чтобы ты завтра не сказала, что сон окончен и всё забыто, – вздохнул я.       – Скорее уж ты это скажешь. Может быть, ты и не любишь меня по-настоящему. Тебя влекут мои загадки. Кто знает, что будет, когда ты все их разгадаешь и увидишь, что от меня остались один яд и слабое здоровье... Любовь живёт три года, а любовь с такой инфекцией как я и того меньше. Скоро тебе надоест. Да может и к лучшему. Что я могу предложить? У нас не может быть ни детей, ни полноценного общего быта. К тому же, я здесь временно...       – Не хочу об этом думать. Давай жить настоящим. Мне больно понимать, что однажды мы захотим расстаться. Вдруг не захотим? Зачем тебе вообще уезжать?       – Ради нормальной работы. Здесь мне ничего не светит. Но если смогу перебраться за границу, там всё будет иначе. Теперь я жду, пока кончится моё ограничение на выезд из страны. Как ты понимаешь, я работала с секретными сведениями.       – Ты говорила, твой бывший муж сейчас большая шишка в Москве. Неужели он не может найти тебе что-то подходящее в столице? Зачем ехать за границу?       – Серёжа считает, что мне нужно поберечь здоровье. Он против моей работы с вирусами теперь, когда я потеряла иммунитет. Говорит, что это опасно. Что я могу заразиться... даже в костюме. И это будет фатально... для всех. Ведь если я заболею, то могу заразить и других.       – А ты как думаешь?       – Не знаю. Я очень хочу вернуться к тому, чему посвятила всю свою жизнь. Но... если вдруг Серёжа прав и я действительно подвергну опасности других...       Глаза Холеры заблестели, и она отвернулась.       – А что думают врачи? А другие твои коллеги?       – По-разному. За мной до сих пор ведётся наблюдение. Регулярно прохожу медкомиссии, если заболеваю – приходит специальный врач. Для науки важно наблюдать за организмом человека, выжившего после такой дозы Марбурга*. Но я не хочу быть объектом опытов! Я хочу быть тем, кто эти опыты ставит.       – Марбурга?       – Вирус Марбург, родственник Эболы. Назван в честь немецкого города, где случилась первая вспышка. Природный резервуар этого вируса – колонии египетских крыланов. Для летучих мышей он не опасен, а для людей – очень. Вирус передаётся через биологические жидкости организма. У заболевшего развиваются лихорадка, интоксикация, сыпь, рвота, диарея, кровотечения. Умирает от 25 до 90% заразившихся. Сейчас разрабатывается вакцина от него, но пока не хватает наработок, чтобы её доделать. Лекарства от Марбурга нет. Есть сыворотка для экстренной профилактики, но она тоже не доработана. Лечение в основном симптоматическое.       Холера говорила так, будто цитирует энциклопедию. Было видно, что рассказывать факты ей проще, чем рассуждать о своём туманном будущем.       – В 1988 году советский вирусолог Николай Устинов случайно получил укол заражённой Марбургом иглой, примерно так же, как позже получила его я. Спасти его не удалось. Мне повезло больше. Специального лекарства от Марбурга нет, но фармацевтика в любом случае шагнула вперёд за эти годы. К тому же, я получила намного меньшую дозу вируса. Я смогла выжить. Был ли в этом смысл – не знаю. Быть может, ты подаришь его мне на какое-то время.       – Постараюсь. – Только сейчас я в полной мере осознал, какую ответственность принял на себя, решившись быть с этой женщиной. Что мне делать, если отношения не оправдают себя? Если я пойму, что всё было мимолётным влечением? Холера понимает, что подобный роман может быть очень краткосрочным. И всё же вступает в него, потому что больше в её жизни не осталось ничего вдохновляющего.