Профессор Холера

      Предсмертное письмо Холеры было вложено в белый конверт с надписью «Для Кости». Клетчатый лист, возможно, выдранный из тетради какого-то студента. Почерк у Холеры оказался такой же аккуратный, как она сама: ровные буквы, ни ошибки, ни помарки.       «Костя, привет, – так начиналось письмо. – Спасибо тебе за два прекрасных года. Я была счастлива с тобой. Прости за то, что со мной бывало сложно – теперь вы все сможете наконец от меня отдохнуть. Наверное, даже лучше, что наши отношения закончились сейчас, а не когда мы уже устали друг от друга. Так у тебя останутся обо мне светлые воспоминания, не перекрытые обидами. Да и представь, если бы мы дожили до времён, когда мой организм начал бы сбоить слишком сильно. Тебе было бы стыдно меня бросить, но ухаживать за существом, которое едва может заботиться о себе – адский труд. Ни один человек не хотел бы такого для своего партнёра.       Я уверена, Серёже уже сообщили о моей смерти. Думаю, вам обоим станет легче, если вы поговорите. Напиши или позвони ему, предложи встретиться и помянуть меня, вот номер.       Эту квартиру я завещаю тебе. Нотариально заверенное завещание на дне во втором ящике стола, там же все документы. Теперь тебе не придётся тратиться на съём жилья. Хорошо, что мы здесь всё подремонтировали. А ещё в этих стенах мой призрак сможет наблюдать за каждым твоим шагом. Шутка. Надеюсь, что ты сможешь найти себе кого-то, с кем будешь жить долго и счастливо. Мне бы очень хотелось, чтобы у тебя был такой человек.       Жаль, что я не смогу наблюдать за пандемией дальше. Ужасно любопытный период в истории. Случись он лет на десять раньше, я бы, может, и увидела, к чему всё придёт, и ещё поучаствовала бы в создании вакцины. Но как уж вышло, я и так повидала много интересного.       Передавай привет родителям. Они у тебя лапочки.       Я люблю тебя.       Твоя Инфекция».       Я читал письмо, и буквы расплывались у меня перед глазами. Дочитав до конца, я закрыл лицо руками и зарыдал. Только теперь я окончательно осознал, что Холера никогда не вернётся.       Когда я выплакал все слёзы, на душе стало легче. Было странно сознавать, что эта квартира теперь моя. Я знал, что какое-то время мне будет трудно в ней находиться, но со временем я привыкну. Здесь произошло много хорошего, и эта память останется со мной. Я нашёл коробку с гирляндой, которую дарил Холере на прошлый Новый год, и повесил гирлянду на стену. «Костя + Холера», – говорили светящиеся лампочки. Мне хотелось, чтобы эта гирлянда светила в память о нашей любви. На шею себе я надел шарф с нашим изображением, который Холера дарила мне на Новый год.       Потом я открыл мессенджер и написал сообщение Сергею Скачковскому. Тот ответил почти сразу.       «Здравствуйте, Константин. Я сейчас в вашем городе. Официальной церемонии прощания с Лерой не было, но мы, бывшие коллеги, встречались, чтобы помянуть её. Она долгие годы была одной из нас. Я пробуду здесь ещё неделю. Готов с вами встретиться, когда вам будет удобно. Сам я уже переболел коронавирусом и заразиться не боюсь».       Мысль о том, что я встречусь с человеком, который знал Холеру так же хорошо, успокаивала. Как бы ни сочувствовали мне другие, лишь для Сергея она когда-то была возлюбленной.       Родителям и Алексу я рассказал о случившемся лишь через несколько дней, когда немного пришёл в себя. Они старались поддержать меня, чем могли. Мама расстраивалась, что такая хорошая женщина прожила так мало (но наверняка чувствовала облегчение, что наш мезальянс прекратил своё существование). Отец рассказал о том, что ощущал после смерти матери и как справлялся с потерей. Я был очень благодарен родителям за поддержку, но просил их пока не приходить ко мне, так как мог быть ещё заразен. Про завещание я им пока не говорил: не хотелось, чтобы скорбь по Холере затмилась радостью из-за завещанной квартиры. К тому же, надо было ещё уладить все юридические вопросы и убедиться, что завещание имеет силу.       Алексу я всё описал длинным текстовым сообщением. Говорить устно я не рискнул, боясь, что начну рыдать. Получив новость, тот бросил свои исследования о грибах и прибежал, чтобы побыть рядом в трудную минуту.       – Костян, я понимаю, тебе сейчас очень тяжело, – говорил Алекс, держа меня за руку. – Вы были такой необычной парой. Но пандемия есть пандемия, она забирает лучших. Остаются только такие, как мы: не поймёшь, то ли люди, то ли грибы. Холера много сделала для науки. Представь, сколько ПЦР-наборов она наваяла за эти месяцы? По-любому, она делала их быстрее всех, и без единой ошибки! И ещё подумай: хорошо же, что она сама заразилась, а не ты её заразил. Представь, как бы ты себя чувствовал в таком случае. И то, что она умерла именно в центре вирусологии, в своём родном месте – это тоже к лучшему. Вообрази: ты просыпаешься и понимаешь, что она уже холодная! Врагу не пожелаешь. А так она будто вечно жива. Ушла в своё царство вирусов. Ей там прекрасно, поверь мне. И наверняка есть, что поисследовать.       После разговора с Алексом мне стало намного легче. Сочетание его юмора с достаточной степенью эмпатии всегда было для меня лекарством. Когда мне снова становилось совсем грустно из-за смерти Холеры, я звонил Алексу, и тот меня успокаивал. Иногда я звонил ещё Рите, Холериной лучшей подруге. У нас было общее горе, и после разговора с ней становилось не так тяжело.       Постепенно я свыкся с тем, что Холера «ушла в царство вирусов». Мне хотелось думать, что сейчас она там, где ей хорошо и не приходится принимать тонны лекарств, чтобы просто существовать. Препараты, которые она не успела израсходовать, я через аптекашеринг отдал нуждающимся. Хотелось верить, что они помогли кому-то ещё.