Полай

      Драться — не страшно. Сломанный нос или ребро срастутся обратно, разбитая бровь заживёт благородным шрамом, гематомы рассосутся, всё пройдёт. Потерянный в драке зуб можно вставить заново, порванную куртку можно зашить, ножевое — тоже. Турбо не боялся ни кулаков, ни заточки. Перетерпеть боль очень легко.       Другое дело — позор. Утраченное уважение, гордость, авторитет не срастишь и не протезируешь, никак не залатать разрыв между понятиями «пацан» и «чушпан». Турбо знал, что от шмароёба до чушпана путь недалёкий. Услышал в свой адрес первое сегодня — завтра услышишь второе. И всё, и пизда.       В подвале воняло.       Не просто, как всегда, носками, потом и сырыми покуренными куртками, а чем-то неразличимым для обоняния, понятным скорее шестому чувству. Турбо лежал на грязном диване, заново ощущая все выдержанные удары. Он по девятому кругу проживал унижение, накрывшее его вместе с лавиной из тумаков.       — Какого хуя, — тихо спросил он у сидящего напротив Зимы. — Адидас не отшил своего младшего в первый же, сука, день? Вчера родился?       Вахит молчал. Думал о чём-то. Валера не мог утихнуть:       — Ладно, меня Лампа нашёл случайно. Мог бы сдохнуть там. Да и так-то если рассудить, нас всех эта же самая хуйня ждёт. Кто так прыгает, со спины, толпой на одного? Только всякая грязь из-под ногтей, самые конченные конторы так делают. Это значит что?       Он с трудом сел, кряхтя и корчась, потянулся к куртке, чтобы вытащить из кармана папиросы.       — Значит, нас реально за людей уже не считают, страха вообще нет никакого. За один день, блядь, слухи расползлись!       — Ты давай базарь культурней, — со вздохом отозвался Зима. — Мат на мате.       — Я негодую!..       Турбо примолк, услышав хлопок входной двери. Насколько он знал, все уже разошлись по домам, один Зима остался его караулить, чтоб не поплохело, да вернувшийся с блядок Вова залип в тренировочной, обмозговывая события последних суток.       Прислонившись ухом к розетке, Валера прислушался к звукам за стеной. Сквозь шуршание снимаемой одежды послышалось сиплое, очень-очень знакомое:       — Ну привет, красивый мой!       Одними губами Турбо изумился: «Кащей?!» — коротко обернувшись к Зиме не то за ответом, не то за поддержкой. Тот не реагировал. Тормоз…       — Ну что ты, — тем временем хрипел за стенкой гость. — Обосрался, а? Вовочка? Подвели тебя твои «правильные» понятия? Конечно, давайте Кащея отошьём, у него взгляды блатные. Видишь хоть, малохольный, что улица теперь только так и живёт?       — Завали уже, — глухо отвечал Адидас. — Я не спорить тебя позвал.       — А что? Приспичило опять? С тёлкой не то оказалось?       Лоснящееся опухшее от пиздюлей лицо Турбо непонимающе скривилось. Опять повернулся он к Вахиту, вытаращил глаза: это вообще что?! Зима только покачал головой: не суйся, Валерка, не поймёшь. Не лезь.       Вовин голос за стеной тихо-тихо, так, что не будь в кирпиче розеточой дырки, было бы не расслышать, предупредил:       — Не ори. Не дома.       — Да мне до фени, — Кащей прыснул. — Тебе всё равно кранты. Всем вам кранты, пацаны.       — Ну и что, сдашь меня? Сдавай. Только тебе тогда придётся сознаться, что сам ты тоже пидор.       Турбо отпрянул от розеточного гнезда. Захотелось сблевать. Он подскочил на ноги и тут же скрючился, рухнул назад: ребро сломали, уроды.       — Зима, — зло и беспомощно прошипел Турбо. — Ты чё молчишь? Ты знал или чё? Они пидоры оба? Чё за дела?       Вахит озадаченно потёр впалую щёку, что-то покумекал, а потом ровным тихим голосом произнёс:       — Ты, Валера, не понимаешь ни хера. В жизни, я имею ввиду. Без обид. Ты хороший пацан. И Адидас хороший пацан. Даже Кащей тоже был когда-то хороший пацан. Я с ними вырос, прямо с молодых соплей, когда Марат ещё октябрёнком был, я уже с ними на улице оказался. Они мне, понял, как родные братья. Так что… Какие бы ни были.       Валера в самом деле не понимал.       Не они разве, не старшие придумали когда-то все эти правила, законы дворовые? Не они построили первые микрогосударства, не они составили первые пацанские пакты? Как они могут при этом быть…       — Хуйня какая-то, — выдохнул Турбо. — Ты реально всегда знал? Кто ещё?       — Ну, ты теперь знаешь, — Зима подался вперёд, взял с дивана брошенную Валерой пачку «Памира», вытащил папироску и дунул в полый фильтр. — А толку? Всё равно ты с этим ничё не сделаешь. Это реально давно было. У них после этого пошёл разлад, кранты чё-то, Кащей на тюрьму попал, Адидас потом на войну… Короче, это щас другие люди. Обоих жизнь изменила. Ты, чем рэксовать, посмотри лучше и поучись, как жить не надо, сделай выводы.       Медленно, без резких рывков, чтобы снова не скукожиться, Турбо поднялся на ноги. Хотелось уйти. Слишком много всего. Он мог бы запросто пережить побои и, может быть, даже чужое пидорство, если бы только не то и другое в один день. А Зима… Валера всегда считал, что Зима — его лучший друг. Когда они были мелкими, он заступался за кудряша Турбо в школе, он привёл его на улицу, в «Универсам», к нему Валера всегда шёл с головняками, с вопросами, с пустым животом или с тяжёлым сердцем. Турбо был удивлён тем, что Зима поддерживал авторитет людей, которые, видимо, долбили друг друга в жопы — хуй с ним, пусть это десять лет назад было, но было же! А то, что Зима скрыл эту тайну конкретно от него… Вот этим Турбо был по-настоящему ранен.       — Ты чё, — тихо спросил он. — За зверя меня считаешь? Думаешь, я не пойму, мне нельзя рассказать?       Вахит покачал головой:       — Так ты и не понял. Получается, нельзя было, — он чиркнул спичкой и прикурил, наконец, постреляную сигаретку. — Я уважаю, что ты так в контору вложился, башкой и сердцем. Но человеческое же тоже должно быть. Хотя бы к своим. Не словом пацана единым, разумеешь?       — А у меня человеческого нет, что ли?       Зима дёрнул плечом:       — Думай сам.       Сука.       Скрипнув зубами от вспыхнувшей при усилии боли, Турбо дёрнул разбухшую от сырости дверь и оказался в общем тренировочном зале. Адидас сидел там один. Кащея уже не было.       — Когда сбор? — хмуро бросил Валера.       Вова сделал неопределённый жест. Промолчал. Турбо настаивал:       — Надо вопрос решить.       — Какой вопрос? — несмотря на духоту, Адидас был в куртке. — С кем решить?       — С младшим твоим. Сука, Вован, ты не видишь, чё происходит, или как вообще тебя понимать?       — Марат больше не с нами.       Лицо Адидаса, его голос, его глубоко посаженные под густые хмурые брови глаза — всё было пустым и гулким. Валера будто разговаривал с оболочкой человека. Что-то отняло у Вована всю внутреннюю силу, жизнь, огонь, который он смог понести даже через Афган.       — Ты отшил? — недоверчиво уточнил Валера.       — Нет.       — А чё случилось?       — А он нахуй меня послал, — Адидас медленно моргнул. — И всё.       — Ты… Прописал ему хоть?       — Нет.       Турбо ощутил нечто, похожее на крайний голод, но более страшное. Нечто большое и чёрное посреди живота, нечто всасывающее, бездонное, ледяное. Словно от Адидаса по воздуху передалось ему это состояние внутренней смерти. Пустоты.       — Кащей к тебе приходил? — он знал, что задаёт глупый вопрос, но ему хотелось вогнать этот гвоздь до конца. Разочароваться так, чтобы пути назад уже не было. — Чё вы делали здесь? В дёсна шибались?       В глубине души он надеялся хоть на какую-то реакцию. Надеялся, что Адидас разозлится или начнёт оправдываться. Хоть что.       Но тот даже не изменился в лице.       — Он помочь приходил.       — Чем?       — Любишь ты вопросы задавать, — уголки потрескавшихся губ Вована дёрнулись в подобии улыбки. — Кащей забрал себе ствол, из которого я стрелял в «Дом быта». Я в розыске, пушку ищут. А мне время нужно дела закончить.       Турбо отвёл глаза, отвернул голову, за ней отвернулось и всё тело. Всё рушилось. Он ковылял к двери, не зная, что думать, как жить завтрашний день.       — Три дня дайте мне, — в спину ему бросил Адидас. — И в понедельник сбор. Последний. Придёшь?       — Да, — помедлив, ответил он.       Выйдя на улицу, хлопнул по карману и досадливо шикнул: вот же блять, папиросы на диване забыл! Но вернуться за ними… Ну нет. ***       Мать осторожно вытянула голову, глянула на него, вздохнула.       — Что? — не поворачиваясь, бухнул он.       — Валер, ты сегодня никуда не ходил?       — Нет.       — А… Что ребята твои?       — Ничего.       — А Лилия?       Турбо против собственного желания, превозмогая боль, перевернулся на своей тахте, твёрдой, как кирпичи, совсем не созданной для эквилибристики при сломанном ребре.       — Мам, тебе нужно что-то?       На матери была батина клетчатая рубаха. Валера терпеть не мог, когда она надевала его вещи. Не хотел сожительствовать с призраком человека, который испортил им с мамой жизнь. Не понимал, на кой ляд она хранит его рубашки и трико, зачем заперла комнату, в которой он вздёрнулся. Почему не забыть о нём, как о кошмарном сне, не зажить дальше? Турбо, например, счастлив был бы забыть. Может, даже если бы мать нашла себе кого-то другого. Появись дома мужик, может, Валерка скорлупой и не ломанулся бы на улицу. Может, научился бы постоять за себя с достоинством, сам, без старших товарищей. Будь у него хотя бы отчим, хороший, рукастый, при мозгах мужик — разве пошёл бы Турбо искать наставничества и авторитета у каких-то щеглов, позавчерашних школьников, возомнивших себя королями улиц?       — Ничего не нужно, — мама очень старалась не разглядывать цветущие под майкой синяки. — Просто так странно, ты все выходные дома…       — Мне уйти? — он тоже старался не смотреть на мать, будто стоявшую в этой рубашке в обнимку с привидением.       — Да что ты!.. Я только рада…       — Лилька к телефону не подходит, — сам не зная, зачем, выпалил Турбо. — Я все выходные ей звонил, а она не подходит. Вот и не иду.       — Поругались?       Он вздохнул — животом, чтоб не тревожить лишний раз перелом.       — Нет, вроде. Не знаю. Она какая-то странная. Может, обиделась и говорить не хочет.       Неожиданно — она так не делала лет двенадцать — мать подошла к Валерке и аккуратно пристроилась сидеть подле него на тахте, вручную сложив его ноги у себя на коленях. Турбо немного поёрзал, устраиваясь поудобнее и, к своему удивлению, не ощутил ни неловкости, ни желания отскочить, как бывало обычно, если мама пыталась его обнять. Наверное, слишком устал, или ломь в теле взяла своё.       — Маленькая она у тебя очень, Валерка, — по-доброму, доверительно проговорила мать. — Ей сколько сейчас, пятнадцать?       — В апреле шестнадцать будет.       — Вот. Мы когда с отцом твоим познакомились, мне тоже шестнадцать было. А ему все двадцать один! Родители мои, конечно… Ой, — она прижала раскрытую ладонь к фланели, почти доверху застёгнутой на груди. — Знаешь, как он со мной натерпелся? Папа твой.       — Не рассказывай, — насупился по-мальчишески как-то Турбо. — Пошёл он…       — Ну ты что, Валер, — одна мамина ладонь гладила рубашку, а вторая лежала на его вытянутых ногах. — Что говоришь такое? У тебя папа был — как у вас говорят? — крутой пацан (мать пропустила маленький кокетливый смешок). Я его боялась! Он меня измором взял. Всё ходил возле техникума и предлагал проводить. То конфету принесёт, то цветочек, то яблоко. И каждый день, представляешь! Высокий такой был, в гимнастёрке… Я согласилась, чтоб отстал! Я была, правда, совсем девчонка. Ни черта не соображала, что к чему, ни его не понимала, ни саму себя…       На глазах у матери заблестели слёзы, но ни капельки не упало.       — Бывало, придумаю себе, что со мной случится какое-нибудь горе — например вот ноги откажут, — а он меня как будто бросит. В самом деле, взбредёт же в голову… Придумаю и обижусь! А он ходил и всё равно… Как ни в чём ни бывало. Очень меня любил твой папа.       — И от большой любви вздёрнулся? Крутые пацаны, мам, так не поступают.       — Нет, его, — мама на секунду остановилась, поджала губы, словно не решаясь сказать, а потом всё же выдала: — Его страх погубил. Страна эта. Бедность. Пахота. Он же мечтал нас в Москву перевезти, даже о переводе договорился, нашёл там место на фабрике, а потом… Я же рано забеременела. Пришлось остаться. Он думал, я в университет поступлю, выучусь, будем как белые люди… А тут такая жизнь.       Мать сухо всхлипнула.       — Ты прости нас, Валерка, что мы не смогли тебе сытое детство сколотить.       — Мам, — Турбо сел, сложился пополам, ткнулся лбом в материно плечо. — Прекращай. Ты-то чё? Это он. Если б не он…       — Я к тому, что Лилию ты навестил бы, — она отмахнулась от его утешений, пряча набрякшие глаза, встала. — Она поди тоже там придумала себе, что ты её бросил. Дуется. А ты приди с цветочком, и всё наладится.       Мама ушла на кухню и демонстративно загремела там плошками, давая понять, что страшно занята, и разговор окончен. Валера сжал зубы.       Страх, говорит, отца погубил, страна… Отмазки. Надо было найти в себе силы и превозмочь. Мать беременную в охапку — и прочь отсюда. Чего бояться?       И сам он — чего испугался?       Одеваться было трудно, больно. Турбо привык, что больно. Постоянно было: то на районе, то на тренировке прилетит, то просто переборщит с отжиманиями и руки потом поднять без страданий не может. Только в этот раз к боли в теле примешивалась давно оттеснённая в загуменье сознания и забытая насилу боль огромной потери. Турбо видел, как его едва налаженная кое-как молодая жизнь опять трещит по швам из-за всяких пидоров и помазков.       Что-то подсказывало ему, что Лилька тоже видела и знала, что происходит. Поэтому не подходила к аппарату. Не обиделась она. Испугалась.       Валера часто водил Лильку потанцевать — это дело она обожала. Не обязательно на дискотеку, подходило любое место, где играла музыка. Квартирники с гитарами Турбо не уважал, считая мероприятиями для чушпанов и их вафельных тёлок, но если выяснялось, что у кого-то на районе появился проигрыватель или магнитофон — дома у человечка сразу же назначалась вечеринка с музыкой. И Валера наряжался в чистое, брал под руку свою сударыню и сопровождал её на пляски. Столовки, ПТУ, школьные актовые залы — всё подходило. Правило было только одно: идти вдвоём. Вместе.       Ради этих их свиданий Турбо превозмогал стеснение, репетировал движения перед плохо отражающей лакированной дверцей шифоньера, на подушке учился вести в танце партнёршу. Поначалу было мучительно и стрёмно, но со временем он искренне полюбил это — между прочим, страшно благодарное — дело. Ему нравилось смотреть, как довольная Лилька качала бёдрами, махала руками, прыгала и смеялась, как блестели её лукавые зёнки. Нравилось галантно класть руки ей на талию, незаметно целовать в макушку или в висок, прижиматься горячей щекой к её влажному от испарины лбу во время медленных танцев. Когда они вдвоём, рука в руке, исполняли немного нелепый юношеский вальс под НРГ или Белоусова в полутёмной комнате или в раскрашенном цветными огоньками зале, между ними усугублялась тайна.       За тайну эту Турбо готов был драться. И Лилька — он верил — тоже.       Поэтому, когда её рохля-папаша, скромно потупив взгляд, через щель приоткрытой на цепочку двери промямлил, что «Лиля с девочками на танцах», Турбо просто охренел.       — С какими девочками, — бесконтрольно переходя на гон, он поймал рукой готовую закрыться дверь. — Куда они пошли?       — Да вроде… Дома у кого-то, — папаша тянул дверь на себя, потея. — Вы, Валерий, подождите её, они же не допоздна…       Сука.       Если бы Лилькина мать не работала посменно и не трудилась бы в воскресенье в ночь, она бы не допустила такого бардака. Она знала бы, где её дочь, вплоть до точных координат. И она не побоялась бы впустить Турбо попить чайку, пока Лилька отсутствует или занята. Как же не повезло, что сейчас дома только деменционная бабка и этот кисель… Валера разжал пальцы, и дверь захлопнулась с разнёсшимся по подъезду эхом.       В ожидании Турбо задремал, сидя на ступеньках. Проснулся от резкого, неуместного в поздний час звука: двойного гудка автомобильного сигнала.       Лиля поднялась на этаж через несколько коротких невменозных секунд, пока он пытался проморгаться и прийти в себя. Ошарашенно спросила:       — Ты чего здесь?       — Гүзәлем, сәлам, — сдавленно прокряхтел он, подтягивая своё побитое тело за перила, чтобы встать.       — Кутакбаш, — отчаянно как-то прошептала Лилька.       Она помогла Валере подняться, осмотрела его расшибленное лицо встревоженно. Не дала обнять, не поцеловала.       — Иди домой.       — Чего? — Турбо вытянул шею, хмуро нависая над ней. — Ты где была?       Лилька мазнула взглядом по подъездному окну, нервно облизала губы:       — На танцах. Валер, я…       — С кем?       — Уходи лучше, серьёзно…       — Лилька, — Турбо шипел растерянно и зло. — Что за фигня? Не отвечаешь на звонки, уходишь куда-то, я не понял, мне проверить, с кем ты?..       Автомобиль загудел опять. Лилька подпрыгнула. Затараторила:       — Валер, там человек ждёт, мне идти надо, я не могу, слушай, по-хорошему…       — Чего ждёт человек? — Турбо затаил дыхание.       Лилька прямо посмотрела ему в глаза. Почти чёрные, затравленные и напуганные — в непонимающие и сердитые голубые. В ней не было ни капли дорогой Валериному сердцу лихости. Багровый страх проступал на ней: неровными красными пятнами на побледневшем лице, кровавыми трещинками на обветрившихся светлых губах, воспалённой слизистой глаз. Сошкуренное чьей-то недрожащей рукой напыление ухарства и острословия сошло окончательно, оголив правду. Лиля знала, какая роль отведена ей в пацанском «Лебедином озере». Валера больше не мог её защитить.       — Света ждёт.       Дырень посреди туловища расширилась до размеров целого Турбо. Он шагнул назад, запнулся о караулившие за спиной ступеньки, шваркнув по выбеленной стене рукавом кожанки, раскрытой ладонью — шмякнулся, да так, что в груди как граната взорвалась. Дыхание спёрло. Он смотрел на Лильку, на мелкую свою, смешную, бахвалистую, резвую Лильку снизу вверх, раскрыв по-рыбьи рот.       Материны истории, советы — бред. Ничего не наладится. Ничего.       Человек ждёт света.       Вот как Турбо ждал всякий раз, проводив её до подъезда: если через две минуты не зажжёт, он идёт за ней. Так было надёжней. Если не зажигался свет, пацан влетал в подъезд готовым ко всему, а не вплывал вальяжно и расслабленно, как на прогулке с мадмуазель.       Если свет не зажжётся сейчас, за Лилькой кто-то придёт.       — Он… Я в пятницу шла из школы, и они на машине подъехали, позвали, — прошептала она. — Я не могла сказать, что я с тобой. Они бы меня… Потому что вы теперь… Валер, не ходи за мной больше. Всё.       Квартирная дверь проглотила Лильку с глухим хлопком.       «Жигули» блатного баклажанового цвета под окнами по номерам узнал бы любой пацан. Без сомнений, за рулём сидел, задрав голову к Лилькиному окну в до трясучки знакомом Турбо ожидании, Рафа. Лупоглазый, длинногубый, обезьянистый старший «Хади-Такташ».