Полай

      Мать говорила, бывало, ругая его образ жизни, такое: чем наполнена посуда, то и выльется оттуда. Турбо только злился на эти присказки, не понимая, какое отношение они имеют к реальной жизни. Пока не полилось.       Зима ждал чуть заранее, как обычно, у гастронома. Вместо приветствия сходу спросил:       — Чё смурной?       Турбо был, несмотря ни на что, рад ему, как радуются знакомому фонарному столбу под конец изнурительного пешего пути домой в дрянную погоду. Кое-как, избегая пояснений про разросшуюся дырень внутри, Турбо изложил вчерашние события: пришёл, жду, а она на тачке приехала с Хадишевским, говорит, всё, за мной больше не ходи. А я год! Слышь, чё говорю: год ходил! Я ж её восьмиклассницей… Блин…       — Ну, а ты с ней, — Зима протащил по Валере тяжёлый как плуг взгляд. — Не лобзался? После?       Тот сперва не понял, переспросил:       — То есть?       Брови Вахита многозначительно поползли вверх. Желудок скрутило.       — Не лобзался, — пробубнил Турбо. — Да и не было у них ничего.       — А это ты откуда знаешь? — Зима пошарил в кармане, наскрёб горсть семечек, отсыпал товарищу. — Свечку держал?       Валера молчал, глядя сосредоточенно в наполнившуюся чёрными семенами ладонь. Он чувствовал, что вот-вот разорвётся надвое, и рациональная его половина, согласная с Зимой, жестоко отпинает ту, вторую, готовую идти в бой за Лилькино честное имя.       — Непоследовательный ты, Валера, человек, — беззлобно отчитывал Вахит. — Других готов направо и налево отшивать, помазками обзываешься, в сопло прописываешь без разбору. А сам? Думаешь, Лиля твоя лучше Айгуль что ли? Так нет, такая же девчонка, и ты такой же пацан, как Марат.       Помолчали.       Валера крутил в голове услышанное, пытался осмыслить, пытался состыковать свои чувства с понятиями, подвести под уличные законы сложившуюся ситуацию. Не сходилось. Он всегда считал себя идеалистом. Смешно так называться, если избиваешь народ за кроссовки и курточки, но Турбо всё же думал, что он живёт по принципам, что его мораль, хоть и не всем понятна, но — несгибаема. Он презирал опущенское поведение Адидаса-младшего, презирал шлюх, пидоров, слабаков, презирал всех, кто позволял себе плакать и всех, кто когда-либо о чём-то умолял. Образ человека, который мямлит, нюнит, отступается от своих слов, сдаётся, для Турбо имел очертания фигуры отца, его обрюзгшей от долгих запойных лет туши, безжизненно болтавшейся вместо люстры в детской. А те, кто оправдывал слабость, трусил и тащился по жизни с опущенной головой, все как один были похожи на его мать с её неухоженными седыми патлами и давно вышедшими из моды платьями. Валера твёрдо знал: чтобы не прожить их жизнь, надо выбрать путь грубой силы. Никаких компромиссов, ни слова оправданий, никакого нытья. Мужчины делятся на пацанов и чушпанов, женщины — на девочек и шмар, весь мир — на чёрное и белое.       Поэтому при текущих раскладах выходило, что Адидас — педик, брат его — помазок, а подружка брата — вафлёрша, и все они — предатели. Однако, куда было вписать Лильку? Разве она была виновата в том, как к ней повернулась жизнь? И если не виновата она, то, выходит, и Айгуль? И остальные? Нет, никак не укладывалось это в его голове.       Незаметно дошли они до места сборов, в непривычном молчании, прерываемом только покашливаниями и треском лопающихся подсолнечных скорлупок. Перед входом в уже набитую мелкими футбольную коробку Зима тормознул, дёрнул Валеру за куртку:       — Слышь, насчёт Адидаса. Ты сам за себя решай, говорить кому-то или нет. Не забывай просто, какой он человек, и сколько он для нас сделал. Понял? По совести давай.       Турбо кивнул. Он всё равно знал про себя, что расскажет. Всё решил: вот придёт Вован, начнёт обрисовывать ситуёвину с Маратиком — а для чего ж ему ещё сейчас всех собирать? — а Турбо тут как тут с предъявой. Все заслуживают знать правду. Он заставит Адидаса её раскрыть. Это будет по-пацански. Правильно.       Он не смог. Не вышло рассказать.       Адидас стоял на коленях перед толпой, как распоследняя шантрапа. Извинялся. Извините, говорил, ребята, я вас не уберёг, Ералаша не спас, авторитета не заработал такого, чтобы вас всех обезопасить. Вы, говорил, в самом же деле пацаны, вы дети ещё. Вы извините меня, что я вас втянул в такую грязь.       — «Универсам» всё, — сказал. — Расход.       Все по-тихоньку начали рассасываться. Откуда-то сзади Пальто упавшим голосом спросил, где Марат. Хлопнув на прощание друга по плечу, отчалил Зима; он точно всё знал, подумал Турбо. Молчал, зараза. Умел хранить секреты.       Когда в коробке остались только они вдвоём, Турбо подошёл к Вове, посмотрел на него сверху вниз, на его опущенную приснеженную голову, на ссутулившиеся плечи под выцветшей курткой.       — Пацаны не извиняются.       Адидас поднял на него выхолощенный свалившимися на него разочарованиями мёртвый взгляд:       — Очень зря. Если есть, за что. ***       Всё посыпалось. Полилось.       Настала весна, из-под грязного снега вылез неровный асфальт, и падать на землю, отхватывая пиздюлей, стало ещё больнее. На Волге потрескался и поплыл лёд. Пацаны вылупились из тулупов, демонстрируя нашакаленные цветные мастерки и ветровки, заподставляли ветру стриженные бошки без «петушков» и фернанделек. Стали длиннее дни.       Турбо не знал, куда себя деть.       Он научился, когда спрашивают, отвечать: «Не при делах,» — но проводить время в одиночестве привыкнуть не мог никак. Теперь ни подвала, ни сборов, ни ребят, ни даже дискотеки у него не было; из старших, кто мог, быстро сориентировались и пришились к другим конторам, даже Зима не мохал, сразу сообразил себе местечко в «Жилке». Адидас, распустив банду, свинтил с девчонкой в жаркие края — получается, исполнил Валерину мечту. Одному пойти на развлечения было — не невозможно, понятное дело, но, мягко говоря, нежелательно. Без куртки можно было остаться запросто, пары зубов не досчитаться, на больничку попасть недельки на три.       Лишенный любого привычного досуга, Валера незаметно для себя стал до нездорового частым гостем Лилькиного двора. Ноги сами приносили его сюда, уж по мышечной ли, по сердечной ли памяти. Он просиживал вечера на лавочке или на качели, лузгая семечки или ковыряя ситный с изюмом и качая обутой в «Московские» кеды ногой.       Со своего места он видел, как в марте вынесли вперёд ногами Лилькину бабулю, как в начале апреля её размазня-папаша свинтил, шваркая по тротуару тяжеленным чемоданом, как её несгибаемая мать уходила на работу то в день, то в ночь, явно чаще, чем требовалось: может, переработки брала, а может, ещё какие дела у неё были. Видел, как домой возвращалась сама Лиля; из школы или с прогулки, с секции, со свиданки. Иногда её подвозил ебучий баклажановый «Жигуль». Иногда провожали подружки. Турбо глядел вслед её качающемуся при ходьбе хвостику, по привычке дожидался, когда она зажжёт в своей комнате свет. Иногда ему казалось, что вот-вот Лилька высунется в горящее жёлтым окно, распахнёт его настежь, свистнет, как он её научил, на весь район, позовёт: «Татлы, алё! Давай наверх, чего сидишь?»       Но она никогда не выглядывала, даже не раскрывала штор.       Всякий раз, подмечая на Лильке обновку, Турбо говорил себе: это уже не твоё. Рафа дарил ей вещи, которых Валера себе позволить не мог. Блестящие капроновые колготки, часики «Чайка» и даже настоящая джинсовая куртка Wrangler — сам Турбо, впрочем, не дал бы ей нацепить на себя такую рабскую шмотку. «Хадишевские» явно не пеклись о моральном облике своих дам.       В Лилькин День рождения, двадцать пятого числа, он тоже дежурил у её подъезда. Именинницы очень долго не было.       В одиннадцатом часу, как водится, её мать вышла на работу. Постепенно гасли одно за другим окна, жители рабочего района отправлялись спать, для них подходил к концу обычный вторник. К полуночи свет не горел уже нигде. Лилька всё не шла.       Турбо казалось, что он примёрз к лавке. Зря понадеялся на весеннюю погоду, легко оделся. Но ведь он не думал, что до ночи просидит!       Где же она?       Валера грыз ногти, представляя худшие сценарии. Ей же сегодня шестнадцать. Вдруг Рафа закрылся с ней где-нибудь, хоть в гараже, хоть прямо в машине в своей…       За углом послышались шаркающие шаги. Турбо подскочил со своего места, как сторожевой пёс, всем телом развернулся в направлении звука. Она.       Валеркино сердце, больно ухнув, провалилось к самым кишкам.       Лилька шла неестественным, корявым ходом, странно широко расставив обтянутые модной кислотной юбкой-резинкой бёдра. Поблёскивающие в фонарном свете капронки, варварски разодранные между ног, тянулись стрелками по ляжкам к окровавленным сбитым коленям. Спортивная Лилина осанка пропала, гордый высокий хвост съехал, голубая сатиновая резинка болталась у самой шеи.       Турбо двинулся к ней навстречу, сам еле шевеля ногами.       — Эу, — позвал сипло. — Лиль…       Она подняла к нему глаза. Под обоими расплылись лиловые пятна — от удара в нос. На переносице алела свежая ссадина. На лице не нарисовалось никакой эмоции. Лилька плоско спросила:       — Что, добавить хочешь?       Чтобы ответить, пришлось изо всех сил напрячься, слова так тяжело давались:       — П… Проводить.       Лилька пожала плечами. Они вместе дошли до подъезда, поднялись на этаж. Валере хотелось помочь ей, подхватить под локоть, но когда он протянул руку, Лиля свою отдёрнула.       — Я же просила, не ходи за мной, — почти шёпотом сказала она, пропуская всё же Валеру за собой в прихожую.       В квартире было пусто и тихо. Турбо поёжился, представив, как Лилька приходит сюда одна. В воспоминаниях контрастной картинкой всплыл этот же день в прошлом году: тогда они бежали вверх по ступенькам, хихикая и останавливаясь после каждого пролёта, чтобы поцеловаться. Он принёс ей целый кулёк конфет и зелёную болоньевую курточку, дождевичок такой, сворачивался в маленький рулончик, влезал в портфель. Дома у неё было тогда светло, людно и пахло свежеиспечённым манником.       Турбо запер за собой дверь, разулся, растерянно прошёл за ковыляющей Лилькой в пахнущую хозяйственным мылом кухню. Та помыла руки в раковине, одеревенело приблизилась к плите и поставила чайник. Всё казалось ломаной жуткой карикатурой на самоё себя. В синем свете, исходившем от газовой горелки, Лилино лицо тоже было синим, и свитер с узором, похожим на карандашную стружку, и волосы, и воздух вокруг неё.       — Руки мой, — булькнула она. — Будем пить чай.       Турбо растерянно повертел головой. Не зная, чем помочь, вынул из знакомого шкафчика чашки, сахарницу. В глаза бросился пакет чая — индийский, со слоником. Редко такое увидишь. Понятно, откуда взялось.       — Эта Рафа сделал? — тихо спросил Турбо, украдкой поглядывая на дырявые колготки. — С тобой.       — Он начал, — пожевав дрожащую губу, отвечала Лилька. — Потом без разбору пошло.       — Что дальше будешь делать?       Безрадостный фыркающий смешок; она покачала головой и взялась насыпать импортную заварку в старенький грязно-белый чайник.       — В школу пойду. Завтра по физике будут спрашивать.       Белые с голубой каёмкой чашки, сушки в пиалке с полевыми цветочками, слипшийся в комья сахарный песок, который нужно было долбить ложкой. Незастеленный клеёнкой маленький стол. Валера знал в этой кухне всё до мелочей, помнил, где хранилась крупа, где — картошка, и в то же время будто был здесь впервые. Лилька разливала чай, придерживая пальцем крышечку заварочника, и руки у неё так тряслись, что посудина в них гремела.       — Ты знаешь, — хмыкнула она, не поднимая глаз. — Я же не хотела никогда с пацанами ходить. Боялась вас. Потом тебя увидела и влюбилась. И ты оказался хороший. Я думала, мне ничего не будет… Раз ты такой сильный, крутой, мне никто ничего не сделает. А вы оказались по сравнению с остальными просто мелюзгой. Даже ты.       Турбо не шевелился, глядел в кружку, куда лилась дрожащей струёй заварка. Лилька всхлипнула:       — Лучше бы ты меня сразу тогда мордой в грязь ткнул. Я бы поняла, какие вы, чего ваше слово стоит.       — Ты чё. Лиль, — он вздохнул неполной грудью. — Я бы тебя не смог. Я же тебя лю…       — Любил? — она грохнула чайником о столешницу, пошатнулась на неверных ногах. — Правда что ли? Ну, спасибо, Валер. Только нахер мне любовь твоя теперь? Что мне с ней делать? К жопе рваной приложить, как подорожник?       Турбо, протянув было руки, чтоб поддержать плохо стоявшую на ногах Лильку, отпрянул от неё, как ошпаренный. Он завидовал Маратику; тот мог спрятать голову в песок, заткнуть уши, до сипоты орать, что ничего с его Айгуленькой не было. Мог с кулаками бросаться её защищать, мог всех на хуй послать за её честь — верил, что там было, за что драться. Турбо — не мог. Лиля, его заносчивая грубиянка, стояла перед ним живым укором совести, доказательством зверств дворовых ребят, которым он с гордостью жал прежде руки. От неё пасло блядушником, и видневшиеся из-под короткой юбки бёдра изнутри были заляпаны тёмными кляксами налитых кровью синяков. Как ненормальная, она рассмеялась, натягивая в неестественной улыбке сырые зарёванные щёки:       — Ты, если любишь, или раньше любил хотя бы, возьми исправь всё! Сделай так, чтобы этого всего не было! Сделай, чтобы Ахмерову не забрали тогда, может, мы бы всё ещё за ручку с тобой ходили! Сделай, как было, а, Валер? Не можешь?       Лилька обогнула стол, приблизилась, пихнула его в грудь обессиленно и жалко, тычок еле чувствовался, но Турбо всё равно отшатнулся.       — Противно тебе? — она гневно скривилась, плюнула на ладонь и вмазала по его давно не бритой щеке — раз, другой, третий. Заорала: — На! Помазок, так? Сука! Ты виноват! Ты всё просрал! И видак, и Айгуль, и меня! Ненавижу тебя, ненавижу!       Он не сопротивлялся. Она отпихнула его и рухнула, зашипев от боли, на табуретку, уронила голову на сложенные руки. Лилькины всхлипы и подвывания плюхались в чёрную дырень посреди Валериной груди камнями, доставали до дна и гулко на него приземлялись, оседали мерзкой тяжестью. Горько, виновато и больно было. Как же так?       Турбо думал, такое случается с теми, кто не знает правил, кто нарывается, глупит. Но разве Лилька не знала? Разве она не вела себя всегда, как положено? И сам Турбо разве хоть раз наплевал на кодекс, нарушил слово, пытался схитрить, обойти уличный закон? Нет же, ведь нет! Он, может, один из всех всегда был слову пацана до последней буквочки верен.       Если они делали всё как надо, почему с ними вышло всё — так?       — Я виноват, Лилька.       Он наклонился к ней, воющей в собственный локоть. Стянул с засаленных спутанных волос резинку, осторожно пальцами пригладил их, ткнулся лицом. Обхватил её тоненькую фигурку — похудела, балбеска, — обнял. Раньше от Лильки пахло земляничным детским мылом, стиркой, оладьями, которые на завтрак жарила её мать. Теперь… Страшно было вдыхать.       Она в горестном бреду бормотала:       — А что, Валер, может, увезёшь меня отсюда? В Краснодар вот, там тепло, алыча… Женишься. Я тебе пацанов рожу. Блины научусь жарить, золотистые, с маслом…       Валера спрятал нос в изгиб её шеи, тепло дышал туда, не зная, что делать, как утешить её. Гудел:       — Прости меня, Лиленька, Лиля, прости, прости.       Чай в чашках больше не дымился, остыл.