Уроки английского

Это выходит вообще не так, как в кино.        Там бы Марат заткнул его страстным поцелуем или что-то вроде того. А Андрей бы перехватил инициативу. И еще бы была какая-нибудь очень страстная и постыдная сцена. Из разряда тех, что заставляют во время просмотра фильма с родителями отворачиваться и активно делать вид, что окно ахуенное.        В реальности же он тыкается в угол пухлых губ и, неловко потянув Андрея на себя, заваливается на пол и тянет его за собой. Никакой романтики. Возмущенный полузадушенный вскрик Андрея, шум и грохот упавшего рядом стула.        Мама теперь точно проснулась, но Марат не может сдержать истерический хохот. Андрей первые секунды три смотрит на него как на полоумного, полусидя, сверху вниз — красивый страшно — а потом вдруг улыбается — и, упав рядом, тоже заходится в смехе.        Легко. Очень легко и правильно. Марат носом утыкается в плечо Андрею.        — Это должно было быть не так, — бормочет, сбиваясь на хихиканье, — правда.        И задыхается, чувствуя теплую руку на своем затылке.        — Знаешь, что вот за такое я тебя и…        Если бы Андрей договорил, то ему наверняка стало бы плохо. Ну не выдержал бы он такого и так сразу. Отъехал к чертям собачьим.        Марат даже немного отстраняется, чтобы его видеть. Смотреть теперь вблизи, как блестят из-под светлых волос голубые, но не льдистые глаза.        Только Андрей не договаривает, потому что в дверь стучится мама.        — Марат? У тебя все хорошо?        Андрей шарахается в сторону, резко садится. Марат поспешно — иначе не решится — придерживает его за руку.        — Все хорошо, — невольно расползается в улыбке, — ма, я не один!        — Тебя поняла! — голос у мамы звучит задорно, а Андрей кажется почти забавно удивленным, — тогда позже выходите, буду рада познакомиться!        — Обязательно! Но позже.        — Не мешаю, — и Марат слышит мамины шаги.        Как же хо-ро-шо. Это же пиздец! Он тоже садится, но ладонь Андрея — теплую и гибкую — не выпускает.        — А это… ну, это ничего?        — Она все знает, — быстро и почему-то шепотом отвечает Марат. Улыбается немного кособоко, но счастливо, — прикинь, какая она?        — И что, она вот вообще ничего тебе не сказала?        — Сказала, что все хорошо и что вообще все со мной все нормально. Нет, правда, не пизжу, — оказывается, про это очень хотелось рассказать.        Ну а как молчать, когда такое происходит? И в целом кричать хочется. Обо всем, вообще обо всем. Во весь голос. Тоже, кажется, книжка такая есть. Он не читал, но видел у мамы на полке.        Андрей вскидывает брови. У Марата что-то где-то разрывается и разбивается от того, что теперь он может, он имеет все права на то, чтобы рассматривать его, касаться, даже — еще целовать. Пиздец. Он даже подумать не мог, что так выйдет. Что так получится.        — У тебя она святая? — Андрей сжимает его руку в ответ. Интересно, как долго у него будет случаться крошечная остановка сердца в каждый такой момент?        — Думаю, что че-то типа того, — Марат быстро-быстро кивает. Улыбается совсем широко.        Андрей улыбается в ответ.        — Это ведь здорово очень… я почти завидую, просто завидовать нехорошо.        У Андрея улыбка — мягкая. Открытая на самом деле очень. Марат много за ним подглядывал в те, далекие, невозможные годы. Никогда не видел, чтобы он так улыбался. Не хмурился, а ходил замороженный — как эта, как Эльза из доставучего мультика.        — Я думаю, ты ей понравишься.        От этого Андрей вспыхивает и отворачивается. Ничего не отвечает. Смешной такой, просто ужас.        Марат наглеет — и пальцами осторожно разворачивает его лицо к себе. Очень хочется убрать, отвести в сторону растрепавшуюся светлую челку, но это как-то совсем интимно. Андрей его руку перехватывает. Переплетает их пальцы. Теперь они сидят, по-разному сжав обе ладони друг друга. Ебануться. Еще ночью Марат был уверен, что все кончено.        — А давно она?..        — Часа так три-четыре, — Марат мотает головой и посмеивается, — меня так накрыло, ты не представляешь. Вот и распизделся.        Если бы все у него в сонной голове не перемешалось от переизбытка чувств, то он бы наверняка не сказал ничего такого ни за что на свете. Но вместо рассудка у него была какая-то каша теперь, возможно даже с комочками — как в детском саду. Поэтому базар он не фильтрует. Болтает, что придется.        Андрей вздрагивает.        — Ты это из-за меня так? — тихо спрашивает. Сутулится немного, отводит глаза. В первый раз за это утро — выбитым из колеи оказывается он, а не Марат.        — Ты в этом не виноват.        — Мне правда жаль, а еще я хотел сказать, еще сразу, на самом деле, — он сжимает пальцы чуть крепче, и Марат стискивает его ладони в ответ, — что мне стыдно, что так вчера получилось. Я думал, что… в общем, не так важно, что я думал, просто знай, что я не хотел, чтобы вот так. Я сначала решил, что так будет лучше, легче и тебе — тоже. А потом понял, что я не могу думать за тебя. И что ты еще так отреагировал, что я понял, что так нельзя.        Неожиданно он вырывает ладони и роняет на них голову.        — Короче, прости, это было по-мудацки, я правда много об этом думал. Извини.        Господи ты блять. Марату кажется, что он сам сейчас разревется от сочувствия и понимания. И от того, что Андрей пиздец как хорошо держался все это время, хотя ведь — если так подумать — он тоже ведь переживал, очень переживал. Мог ли он с кем-то поговорить? Или он сам до всего дошел, сам решился написать… пиздец. Какой-то ужас.        Марат осторожно касается плеч. Ему очень хочется уметь говорить какие-то нежные и поддерживающие вещи, которые он мог бы написать. Но язык его — враг его.        Он хочет сказать «посмотри на меня, пожалуйста, все хорошо, теперь вообще все в порядке, а ты не сделал ничего плохого, я рад тому, что есть в этот момент и очень сильно тебя люблю».        Вместо этого он говорит резкое:        — Хуйню несешь, — само вырывается. Может, потому что перед глазами — Андрей на фоне половины комнаты брата. А так говорит он.        — Неправда, — почти обиженно откликается Андрей, — я хуйню делаю.        — Да не делаешь ты хуйню, — Марат слишком ласково для такой грубости тянет его к себе и правую руку кладет на шею, большим пальцем поглаживает касаясь мягких прядей волос, — тебе просто нужно было время. Это окей, это нормально.        Повторять за мамой всяко лучше, чем за братом. Тем более, что мама права, он с ней согласен. Пиздец, он же все это время думал, каково Марату. Думал о том, что он там чувствует. И ему же, наверное, тоже совсем неприкольно было все-все понимать и сидеть так далеко, так отстранившись. Марат вспоминает, что он уже тогда был такой кошмарно уставший, что сердце разрывалось.        — Тебе было от этого плохо.        — А тебе? — Марат его обнимает.        Наверное, не так хотелось в первый раз его к себе прижать. Хотя какая разница? Просто теперь можно не думать, не додумывать, не тревожиться от бессилия. Можно просто притянуть к себе и щекой прильнуть к волосам, пахнущим осенью.        — Прощаешь?        — Я и не злюсь. Но если так легче будет — прощаю, — Марат выдыхает, собирается с силами.        Андрей бормочет очень тихое и дрожащее «спасибо».        Марат — как в омут — бросается в самоочевидное, но сложное признание:        — Я тебя очень сильно люблю. Слышишь?        Ночью разъебало Марата. Теперь прорывает Андрея. Только он совсем-совсем другой. Он плачет молча, даже не всхлипывая. Просто изредка вздрагивает под его руками. Но Марат чувствует, как становится влажной ткань домашней заношенной футболки. Пиздец, как же так можно жить, если ты даже плачешь про себя?        Марат придерживает его за плечи, обнимает, пальцы запускает в волосы, теперь сам говорит что-то глупое и успокаивающее. Про то, что все хорошо, что теперь — точно все хорошо, что сейчас вообще все будет в порядке. И ничего страшного не случится. Андрей молчит и загнанно дышит.        Марат не понимает. Представить себе не может, как это. Он ведь молчал. Целый месяц почти — получается, почти целый месяц! — был влюблен в него в ответ. А Марат, дурак, даже не заметил. Поверить не мог в это. Решил, что ему нравится кто-то другой. Он ведь и теперь молчит. Как можно плакать молча? Нет, правда, это ведь противоречит в целом концепции плача.        Если плакать — то навзрыд. Если смеяться — то до темноты в глазах. Если любить — то до потери пульса, верно и преданно. И пиздеж, что любовь только три года живет.        Мальчика Кая заморозила Снежная Королева и превратила его сердце в льдинку. Но у Андрея же не льдинка. Марат чувствует, как сильно и быстро бьется у него самое настоящее, живое очень сердце. Совершенно такое же, как у него самого. И почему-то от этого очень-очень грустно.        Марат очень старается, подбирает слова, спрашивает, наконец:        — Хочешь что-то рассказать? — и очень надеется, что это было бережно.        Андрей судорожно выдыхает. Отстраняется.        Его жутко видеть таким заплаканным. Очень горько. Опять где-то в груди что-то ноет, мечется и отзывается колючим. Марат осторожно, костяшками пальцев правой руки стирает ему слезы. Если бы он мог, он бы изжил со свету то, что его так мучает. Но, кажется, тогда придется изживать самого Андрея. Или самого себя.        Андрей прикрывает глаза. Говорит — явно с трудом:        — Я очень сильно заебался, — и добавляет как-то очень жалобно, — а у нас уже ОБЖ идет. А следующим английский.        — Так поебать!        Андрей мотает головой, закусывает нижнюю губу. По щекам у него опять текут слезы. Марат хмурится.        Уточняет, опять вытирая ему слезы:        — Это был не вопрос, а утверждение. Поебать абсолютно.        Они с ним списались почти в шесть утра. В восемь — точный, как часы швейцарские — он уже был у его двери. Собранный, без формы, конечно, потому что суббота, но в приличного вида сером худи. Кажется, даже глаженом. И волосы у него чистые и не влажные. А еще в семь пятнадцать он ему писал.        — Почему ты думаешь, что и мне поебать? — наверное, он хочет звучать опять уверенно, но голос у него дрожит и срывается.        — Потому что это не обсуждается. Вот ты сказал, что не будешь со мной говорить, пока я буду стоять босиком на бетоне?        Андрей кивает — и щекой прижимается к его ладони.        — Вот и я говорю, что тебе будет поебать на английский как и мне сейчас. Потому что хочешь честно скажу?        Андрей опять кивает. Марат пальцем его осторожно поглаживает по щеке.        — На тебя смотреть страшно, и выглядишь ты херово. Не потому что некрасивый, ты пиздец какой красивый, а потому что ты и правда заебался. И Маргарита от тебя никуда не денется. Ей некуда бежать с подводной лодки. Понял?        Бог любит троицу — или как там говорят? Андрей снова мотает головой.        Марат отпускает его, но только для того, чтобы встать и протянуть ему руку. Это нагло, это слишком быстро — но долго рассуждать вообще не его тема. И то, что он три года промучился — отдельный из-за этого пиздец.        — Давай. И я тоже неебаться как хочу спать.        На самом деле, очень жалко его так отчитывать. Но смотреть на него вот такого и думать, как долго он себя изводит нервами, учебой и недосыпом — тоже очень жалко. И он вообще ни разу бы не удивился, если бы узнал, что оставшееся сегодня время на сон он убил на этот самый английский ебучий, написал эссе Маргаритке и еще и вариант из ЕГЭ прорешал.        Андрей за руку его берет, но встает считай на нее и не опершись. Смотрит немного потерянно. Спрашивает, продолжая сжимать его ладонь в своей:        — И чего ты хочешь?        — Я же сказал, — Марат порывисто его обнимает, раз уж можно, то почему нет? — хочу спать.        Обнимать Андрея еще — очень удобно. Правильно. Так, что сразу можно опустить голову на плечо, прижаться к изгибу шеи. Ровно такая разница в росте, чтобы было хорошо обниматься. Андрей как будто нерешительно — но обнимает его в ответ.        — И что ты предлагаешь? — Андрей почему-то шепчет. И пальцами проводит по его спине. Так, что по всему позвоночнику бегут мурашки.        Марат под руку подставляется и тоже шепчет:        — Лечь спать?        — Серьезно?        — Абсолютно серьезно.        — Я ведь в джинсах…        — А что, хочешь без них? — Марат почти задыхается, потому что сам от себя этого не ожидает.        Чувствует, слышит, как Андрей на секунду перестает дышать. А потом бубнит, прячась за привычными колкостями:        — Так ты спать хочешь или переспать?        — Как Базаров с Кирсановым.        — Хорошо, что не как Катерина.        Андрей хихикает — и почти стискивает его в объятиях. До того, что аж дыхание перешибает. Марат уплывает от этого. Привычные перепалки, непривычная нежность, дикое ощущение безумия — опять становится совершенно ахуенно.        А потом он действительно утягивает Андрея спать. Видит же, по глазам видит — что идея ахуенная. Где-то он видел тейк о том, что лучшее свидание — это свидание, на котором можно практиковать здоровый восьмичасовой сон. Ну вот. А первое свидание должно быть лучшим.        И уже засыпая, свернувшись в клубок на слишком тесной для двоих кровати, прижавшись спиной к Андрею, чувствуя тяжесть его руки поверх своих рук, он слышит тихое:        — Только я еще хотел кое-что сказать.        — Если ты скажешь, что сегодня допы по математике, я тебя пну, — бубнит он в ответ, не открывая глаз.        — Не надо меня пинать, я просто целоваться не умею.        Марат улыбается сонно-сонно.        Думает, что он был гениальным ребенком, раз решил с первого взгляда влюбиться именно в это чудо-юдо непонятное.        — Тоже мне проблема, подумаешь…        И почти сразу же вырубается, слыша теперь только мерный стук чужого живого сердца.