Зима в округе Арустук, штат Мэн

      Зима началась строго по расписанию — с тридцатого ноября на первое декабря. Осень, к тому времени уже явившая пасмурному небу все оттенки землисто-коричневого, казалось, выдохлась окончательно и вместе с острыми, как нож, ледяными ветрами и моросящими дождями ушла до следующего года, за одну ночь передав дела и закрыв за собою дверь.       Снег выпал не робко и скудно, как часто бывает в первый раз, а обильно и густо, превратив пейзаж из мрачноватой сепии в черно-белый коллаж с нарочитыми цветными вставками — красные фермерские амбары, желтая бензоколонка, оранжевый школьный автобус. Эти цветные пятна на молочном фоне смотрелись чужими, будто вырезанные из глянцевого журнала яркие картинки, приклеенные на мутное стекло.       Чарли не любил зиму. Ему не нравились холод, шуршащая при ходьбе одежда, слепящий глаза белый пейзаж. Только-только он привык к грязно-ржавой палитре осени, к ее рваному ритму с дождями и резкой сменой погоды, к ветру и хрустящим утренним заморозкам, как календарь снова перелистнули. Пришлось искать в кладовке зимние ботинки, теплую куртку с капюшоном и всю дорогу до автобусной остановки щуриться от яркого света.       По черной ленте шоссе среди засыпанных снегом полей полз в клубах дыма школьный автобус. Он был похож на одетого в яркую жилетку старого мопса, у которого из пасти шел на морозе пар.       Автобус затормозил, но на обледеневшем асфальте проскользил еще добрых сто футов, так что Чарли за ним пришлось пробежаться.       — Привет, дружище! — водитель, мистер Кристмас, казалось, был искренне рад зиме. Он улыбался, и его белые зубы светились на черном лице как прожектор. — Запрыгивай!       Чарли влез внутрь пустого автобуса. Печка работала, но дула теплым воздухом только возле шофера, так что пришлось сесть рядом.       — Как у тебя дела, Чарли Паркер? — мистер Кристмас поправил бейсболку с эмблемой Янкиз и подмигнул.       — Хорошо, сэр. А у вас?       — Отлично! Знаешь, почему я люблю зиму, Чарли Паркер?       — Почему?       — Из-за духа Рождества!       Водителю очень нравилась эта шутка. Он повторял ее каждый год зимой по нескольку раз и каждый раз весело смеялся.       Чарли нравилось это постоянство. Он вообще не любил перемены. Папа шутил, что он родился пенсионером — консервативным, упрямым ворчуном. Так и было, отчасти. Чарли искренне любил маленький городок среди лесов и картофельных полей у самой окраины штата. Ему нравилась старая школа. Ему нравился их родной дом с дырявой крышей и ферма. Ему нравилось, что он знал по именам не только соседей, но и почти всех местных жителей. И даже потом когда умерла мама, и жизнь поделилась на «до» и «после», он не захотел никуда уезжать, хоть папа и уговаривал.       Автобус, пыхтя и подрагивая, ехал вперед. Мистер Кристмас насвистывал песенку. Чарли достал из рюкзака карандаш и новую тетрадь, открыл на первой странице. Написал дату и время — «12.01, 7:31 AM» и слово «Дневник». Нарисовал на полях смешную кошачью мордочку. Погрыз карандаш.       Позавчера он решил делать заметки и даже выделил под это дело чистую тетрадь с красивой коричневой обложкой, но за два дня так и не написал ни строчки — было не о чем. Чарли решил, что в дневник надо записывать какие-нибудь выдающиеся события или хотя бы выдающиеся мысли, а ни того, ни другого пока не случилось.       «Вот если бы в нашем городе произошло что-то значительное: например, автомобильная авария или теракт, я мог бы об этом написать! И мысли, наверняка, сразу появились бы» — подумал Чарли и, еще немного погрызя кончик карандаша, записал:       «Зима наступила очень рано»       Он подумал еще минуту, нарисовал пару каракулей на запотевшем окне и добавил:       «Наш школьный водитель мистер Кристмас носит бейсболку «Янкиз», но в прошлом году он носил бейсболку «Доджерс». По-моему, он не болеет ни за тех, ни за других, он просто покупает их в Волмарте на распродаже. Он всех детей называет полными именами — Спенсер Хауз, Уолт Грингрейв, Джереми Резник, Лиза Белл. Даже самых маленьких. Но самое странное не это, а то, что он всегда помнит, как кого зовут. Даже учителя не всегда помнят!»       Как это часто бывает с начинающими писателями, Чарли ощутил вкус к литературе, стоило лишь преодолеть инерцию первой строки — дальше мысли, что писать и как, полились в его голову сплошным потоком, карандаш едва поспевал за ними:       «Наша учительница английского миссис Робертсон сказала, что если я хочу стать журналистом или писателем, то мне нужно учиться писать — то есть формулировать мысли и оттачивать стиль. Вообще-то я не очень хочу быть журналистом или писателем, просто я пока не решил, кем я хочу быть, а писатели вроде особо ничего не делают — иногда что-то пишут, а обычно сидят в кресле у окна и смотрят вдаль. Мне такое подходит.       Миссис Робертсон говорит, что дневник — это все равно что автобиография. Только автобиографию пишут в конце жизни, перед тем, как умереть, а дневник в начале. В прошлом году мы читали автобиографию Марка Твена. Вроде ничего. Прикольная. Но я не дочитал, потому что я тогда еще не хотел стать писателем. У нас дома есть автобиография Агаты Кристи — она писала про убийства и всякое такое. Но ее автобиография скучная, потому что там про то, как она выходила замуж, покупала дом в Лондоне и прочая тоска. Я считаю, что уж если писать такое, то надо добавить немного про убийства или маньяков, чтобы читателю было интересно.       А у нас тут совсем ничего такого нет, никто никого не убивает. Правда летом мистер Лимперд поругался в баре с отцом Колина Рейми, достал из-за барной стойки нож и отрубил мистеру Рейми кончик мизинца, но они потом помирились. Даже в тюрьму никого не посадили.       Я вообще-то бывал в том баре, когда папа ходил навестить Джека Дэниелса — так он говорил. После маминых похорон он часто ходил его навестить, а я ждал снаружи. Однажды мне стало скучно и холодно и я зашел внутрь, забрался под стол и там уснул. Меня разбудил хозяин бара — мистер Скиннер — и сказал, что мой старик уже три часа бегает по улицам как чокнутый и ищет меня. Я тогда сказал папе, что тоже хочу стать пьяницей, когда вырасту — это вроде весело. После этого папа больше к Джеку Дэниелсу не ходил.       Старушка Абрахам Спиллет, вдова полковника, которая живет на Второй улице, однажды убила грабителя! Застрелила из винтовки, потому что тот влез в ее дом. Но это было не у нас, а в Висконсине, где она жила со своим мужем полковником, пока тот еще был живой. Летом мы со Скубуа Финчером стригли ей газон, а она платила нам по двадцать баксов и рассказывала про свою жизнь. Она сказала, что если выстрелить в человека из винтовки, то входное отверстие будет совсем маленькое, будто птичка клюнула, зато выходное огромное — размером с дыню, — и все потроха раскидает во все стороны. Скубуа спросил, бывает ли такое только у белых или у черных тоже. Скубуа сам черный, и он считает, что черные отличаются не только цветом кожи, но и внутренности у них тоже другие. Старушка Спиллет сказала, что насильственная смерть — это ужасно, и мы не должны таким интересоваться, но добавила, что внутренности у всех одинаковые, красные и похожи на мокрое тряпье, а от выстрела разлетаются как конфетти.       В прошлом году у нее умерло два кота, так что она теперь дважды вдова. Или даже трижды. Вообще-то Скубуа не совсем черный, его семья из Пуэрто-Рико. Цвет кожи у него как Несквик с молоком. Но он носит дреды и очень переживает за движение BLM.       Однажды я нашел мертвого опоссума на шоссе. Кто-то его сбил. Это была моя единственная встреча с насильственной смертью. Я вообще-то мало что могу написать про убийства, так что из меня, наверное, выйдет плохой писатель. Кому интересно читать про чувства и всякую такую хрень?»       Автобус дернулся, фыркнул. Мистер Кристмас вжал по тормозам и крикнул Чарли:       — А вон и твой приятель Джексон Финн!       И правда, на обочине, под знаком «Школьный автобус» стоял рябой пацан, рыжий, как надраенная медная кастрюля, в коротковатых штанах и видавшей виды куртке. Школьный рюкзак на одной лямке он небрежно перекинул через плечо и, прежде чем войти в автобус, смачно плюнул себе под ноги.       — Привет, Джексон Финн! — поздоровался с ним шофер, но парень в ответ только поморщился и, по пути толкнув Чарли плечом, поплелся по узкому проходу в самый конец автобуса, где обычно садились старшие. — А я думал, рыжие не бывают хулиганами! — крикнул ему вдогонку мистер Кристмас.       — Чего-о? — протянул тот с вызовом, но автобус тронулся, и Финн полетел задницей прямо на сиденье.       Мистер Кристмас рассмеялся, дверь с шипением закрылась, и автобус покатился к следующей остановке. Скоро он заполнился почти наполовину.       Чарли сидел на сиденье один и строчил в своей тетрадке:       «Джексон Финн мне никакой не приятель, это мистер Кристмас так всех называет. Финны наши соседи, они живут на ферме рядом с нами. Они все рыжие, и это было бы полбеды, но они нелюдимые и грубые. Мой старик говорит, что они купили ферму, потому что больше ничего не могли купить, и взяли самую паршивую, иначе им пришлось бы жить в трейлере. Он говорит, лень не всегда идет рука об руку с бедностью, но бедность всегда идет рука об руку с ленью. Или наоборот? Не помню. Папа бывает частенько такое говорит. Он называет это «мудрость земли»: не храни все яйца в одной корзине, нельзя сделать омлет, не разбив яиц. И всякое такое. В основном про яйца. Он у меня прям философ.       Наверное, мне придется ждать настоящего убийства, чтобы написать хорошую книгу.»       Дорога шла то вверх, то вниз, то влево, то вправо. Школьный автобус въехал в запорошенный снегом лесок, красивый, как сельская ярмарка на Пасху, попетлял минуту, вынырнул из него и, свирепо рыча, потащился в горку — на мост через местную реку.       Железные фермы моста, выкрашенные красным, замелькали рядом с окном, и Чарли отвлекся. Сунул карандаш в карман, убрал тетрадь в рюкзак. Кирпичное крыло школы уже маячило впереди, а рядом с ним, на подъездной дорожке, за воротами, куда не пускают посторонних, стояла машина шерифа и еще незнакомый черный Плимут.       Во внутреннем дворе было полно народу — старшеклассники вперемешку с малышней. Обычная картина, но дети не шли нехотя через главный вход внутрь, а толпились снаружи, будто их что-то не пускало. Кто-то кидался снежками, кто-то играл в догонялки.       Автобус остановился, мистер Кристмас открыл двери, и юные пассажиры повалили на улицу, чтобы тут же смешаться с толпой, найти в ней своих и собраться кучками.       — А что случилось?       — Почему шериф?       — Кто знает, в чем дело?       — Может, свалим, раз занятия отменили?       Толпа шумела. Из уст в уста передавались первые версии случившегося, одна другой нелепей. Наконец двери открыли. Толстый охранник, директор Хатчинсон и штатный психолог вышли наружу, попросили тишины, призвали к порядку.       — Внимание! Занятий сегодня не будет! — объявил директор, и его слова утонули в общем радостном крике. — Тишина! Домой никто не уходит. Все проходите по своим аудиториям, без драк, крика и беготни. Сначала младшие классы, затем остальные. Организованно и спокойно. У нас важное объявление…