Зима в округе Арустук, штат Мэн

      Зимнее утро за окном светилось тусклым молочно-голубым цветом. Горячий воздух из вентиляции едва заметно шевелил жалюзи, и они тихонько поскрипывали. Где-то сбоку, за стенкой, бренчало радио. Эндрю все пытался угадать знакомый мотив — что-то медленное, лирическое, с нежным гитарным рифом, в стиле Долли Партон, — но каждый раз, когда казалось, что он знает эту песню, мелодия чуть-чуть менялась, будто надевая другую маску.       «С кантри всегда так, там все песни — знакомые незнакомки», — подумал он.       Они с Самантой лежали под одним одеялом, и ноги их сплелись, как корни деревьев, растущих рядом. Все их выпуклости и впадинки идеально сошлись вместе, а секс оказался простым и естественным, как кусок пирога и пинта молока на завтрак. Кажется, именно об этом пела Долли Партон за стенкой — you fit me perfect, I fit you perfect, so we fit together like a key in lock.       — Если к обеду из Ашленда не придет снегоуборочная техника, нас тут засыплет к чертовой матери, — Сэм поднесла пальцы к своим губам так, будто держала в них сигарету. Затянулась, вдыхая воображаемый дым. Выдохнула. — Обожаю зиму. Знаешь, здесь, на краю штата, когда падает снег, время начинает тянуться чертовски медленно. Однажды мы с родителями просидели дома пять дней, потому что дороги замело. Отец ходил на работу на лыжах. Дверь из дома было не открыть, и он выбирался через ворота гаража.       — Кем он работал? — Эндрю потянулся и взял из ее пальцев воображаемую сигарету.       — Помощником шерифа.       — Я почему-то так и подумал. Мм… — он затянулся, — ментоловая.       — Мы жили тогда в Ачурокке, это деревня у самой границы. Шестнадцать домов, лес, картофельные поля, ближайший город в двадцати милях, а в нем церковь, пожарная башня и Макдональдс. В девять лет я хотела быть диснеевской принцессой. Мама сшила мне платье с пушистой юбкой для детского конкурса красоты, и я бегала по лесу, представляя, как на мое пение слетаются птички и бабочки. Потом отец отвез меня на стрельбище и дал выпустить пулю из своего Глока 19. У пушки была такая отдача, что если бы он не стоял сзади, меня бы сдуло в Канаду! Он думал, я испугаюсь, а я была в полном восторге! Мне понравилось все — и оглушительный выстрел, и тяжесть пистолета, и даже запах пороховых газов. Я выпустила по мишени всю обойму — не попала, конечно, ни разу, но решила, что больше не хочу быть принцессой. Можно сказать, судьба в тот момент и решилась.       Матрас скрипнул, Сэм отобрала у Эндрю мысленную сигарету и сама с удовольствием затянулась.       — А ты? — спросила она.       — Я принцессой быть никогда не хотел… — ответил он и засмеялся от тычка локтем под ребра.       — А кем хотел?       — Не помню, если честно. Астронавтом, наверное. А потом, когда подрос, ужасно хотел нести миру справедливость.       — В маске и трико?       — Нет. С помощью закона и его власти. Потому и пошел на юридический.       — Стреляешь хорошо?       — Норматив сдал кое-как, — ответил Эндрю и объяснил: — я аналитик, а не оперативник. Я хреново стреляю, паршиво бегаю и не слишком быстро соображаю.       — И в чем твоя суперспособность?       — А должна быть?       — Ну, раз ты работаешь в ФБР…       — У меня ее нет. Нет никаких особенных талантов. Есть только уверенность, что зло нужно останавливать по мере сил.       — Значит, это и есть твоя суперспособность. Вера в справедливость!       — Ерунда, — Эндрю дернулся, словно в него ткнули воображаемой сигаретой. — Никакая это не вера, а просто… Желание. Я очень хочу, чтобы так было, чтобы зло было наказано, и справедливость… не знаю, торжествовала. Тфу. Глупые слова! — Он вскочил с кровати, натянул брюки, накинул на плечи рубашку. — Верить в такое нельзя, нужно просто делать. Что толку от веры? Можно верить в добро, а творить всякую дичь, и какая польза будет всем от этой веры? Вера — бессмысленная и опасная вещь! Люди придумывают себе списки добродетелей, тома запретов и целые моря грехов со словами «Это моя вера», а потом делают все наоборот: сами себе отпускают грехи, зато милосердия требуют от других…       Эндрю шагал по номеру вокруг кровати, возбужденно размахивая руками, и распалялся все сильнее и сильнее, пока Сэм не поймала его за руку и не повалила на постель:       — Я поняла, — обняла она его за плечи. — Я поняла, в чем твоя суперспособность.       Долли Партон допела свою песенку. Диктор рассказывал что-то про погоду, кажется — слышно было плохо. Эндрю лежал на спине, вперив взгляд в потолок, а Сэм гладила его по груди.       — Твои родители живы? — тихо спросила она.       — Живы. Они в Нью-Йорке.       — А те, кто тебя обижал?       Эндрю вздохнул, повернул голову, прижимаясь щекой к ее голому животу.       — Нет, они давно умерли. — Он помолчал. — Тетка и ее муж. Я провел с ними в Олбани целый год, пока родители были на шельфе в Норвегии. Тетка была обычной домохозяйкой, а ее муж церковным старостой. Зло оказалось таким обыденным, таким приличным и набожным, таким добросердечным, что никто его не узнал. У зла тысяча масок, и одна красивее другой, а добро вечно нелепое, как мокрая ворона.       — Сколько тебе было лет?       — Девять.       — Они тебя били?       — Наказывали — так он говорил. Воспитывали.       — И что было потом?       — С ними?       — С тобой.       — Да ничего. Я как будто даже привык за год. Родители вернулись, когда закончился контракт. Мы уехали в Нью-Йорк, и там я стал словно бы оттаивать. Начались кошмары, нервный тик. Я долго ничего не рассказывал, не знал как. Тик прошел, а кошмары остались. А еще отвращение и злость к тому, каким приличным бывает зло, и как много у него оправданий и защитников. Мама со своей сестрой больше не общалась, а церковный староста умер через год от рака печени.       — Ты не успел ему отомстить. — Сэм сказала это полуутвердительно и запустила пальцы в его волосы.       — Не успел, — согласился Эндрю. — Это, наверное, к лучшему. А твои? Живы?       — Да. Они перебрались в Преск-Айл, когда папа пошел на повышение. Он шериф округа Арустук.       — А ты — любимая папина помощница!       — Не без этого. — Сэм потянулась, поглядела на спортивные часы на своем тонком запястье, поцеловала Эндрю в лоб. — В душ хочу! Пошли вместе?       — Там тесно.       — Плевать. Поместимся!       

*

      Снегоуборщик тащился по шоссе со скоростью черепахи, вспарывая снежную пелерину и откидывая ее на обочину. Его щетка поднимала такой плотный муар, что Сэм едва видела желтые огни на его бампере. Они тащились следом, но спешить было некуда — время и правда тянулось удивительно медленно, словно замерзало с приходом холодов.       Эндрю казалось, что он пробыл в этом северном штате уже недели две, а не всего три дня и две ночи.       — Давай еще раз, — попросила Сэм. — Ты уверен?       — Нет, не уверен, но гипотеза убедительная.       — И все из-за маркера? Это не может быть ошибкой?       — Нет, не может. Я все пытался понять, почему он привлек мое внимание, и наконец вспомнил. Там, в аудитории, возле белой доски, на которой они теперь пишут, было много фломастеров — целая куча. Они все были одинаковые, одной марки, одного размера и формы, только колпачки разноцветные. Красные, зеленые, черные. А этот другой. Вот я его и сцапал, сам не зная зачем…       — И зачем? — нетерпеливо спросила Сэм.       — Он перманентный! Надпись на нем почти стерлась, ее толком не видно, но я проверил — он не смывается. Понимаешь?       — Нет.       — Зачем у доски, на которой пишут специальными стирающимися маркерами, один перманентный? Он же доску испортит!       — Диверсия? — усмехнулась Сэм. — Кто-то из ребят подшутил?       — Или он попал туда по ошибке! Но дело не в этом. Если перманентный маркер оказался возле доски, значит кто-то спутал и написал что-то стирающимся маркером вместо обычного.       — Список Эми Дэвис!       — Точно! Его написали в школе. Его написали стирающимся маркером по ошибке. Его написали в классе английского языка и литературы — именно там я нашел маркер, а Эми взяла листок случайно.       — Кто написал?       — А это самое интересное. Приехали? Это тут?       — Да. Край земли.       Сэм припарковала машину возле потрепанных жизнью, но крепких на вид ворот. Свежие следы от шин на снегу говорили о том, что хозяева недавно куда-то уезжали на своем Тахо.       Стоило Эндрю и Сэм выйти из машины, как на крыльце двухэтажного дома с классической сельской верандой появился среднего роста мужчина в ковбойке с закатанными рукавами. Образ фермера немного портили очки в тонкой оправе и широковатый для реднека лоб.       — Мисс Никсон? Что-то случилось? — спросил он, спускаясь с крыльца.       — Добрый вечер, Хэнк. Агент Фаулер из ФБР, — Сэм представила мужчин друг другу, — а это Генри Паркер.       — Мистер Паркер, — Эндрю пожал хозяину крепкую руку, — нам нужно поговорить с вашим сыном!