Зима в округе Арустук, штат Мэн

      Миссис Робертсон была удивительно спокойна. Она сидела в удобном кресле с высокой спинкой, специальном, с которого в ее возрасте легко вставать, и просто ждала, сложив руки на столе.       Паника, страх, кружащее голову возбуждение и вся та лихорадка чувств, в которой она жила последние два месяца, наконец прошли — откатились, как приливная волна, которая сбивает с ног, бьет о берег с сокрушительной силой, двигает камни, шумит, пенится, пугает, а затем мягко отползает, оставив после себя голый песок и непривычную тишину. Вот и на душе была сейчас приятная пустота, пришедшая на смену усталости.       Миссис Робертсон ужасно много раз представляла, как за ней придут. Как сперва она услышит вой сирен, приближающийся по дороге к ее дому, как потом передний двор озарится сине-красными вспышками, раздастся стук в дверь — громкий, требовательный, — как с улицы крикнут «Именем закона откройте» — или что они там кричат в таких случаях. Представляла, как ее поведут под руки шериф и полицейские, как застегнут на запястьях наручники.       Миссис Робертсон ждала и ждала, но никто не приходил. Никто не выбивал дверь, никто не сажал ее на глазах у изумленных соседей на заднее сиденье полицейского седана, положив ладонь на затылок — как это показывали по телевизору. Никто не предлагал хранить молчание и не предупреждал, что все, что она скажет, может быть использовано против нее. Дни шли своим чередом, один за другим, ровно так, как они шли раньше, словно Эми Дэвис не нырнула с моста вперед своей пустой, как ночной горшок, головой. Словно та черномазая не отравилась лекарством для скотины — что вышло вдвойне забавно. Словно выродок Финн не кинулся в ледяную воду. Все это сбивало с толку.       Миссис Робертсон была в замешательстве. В голове ее творилось типичная dostoevshina — кислые гримасы совести сменялись вопросами «тварь она дрожащая» или «имеет право», и она всегда отвечала себе, что уж точно не тварь. Липкий страх разоблачения уступал место азарту охотника, а потом радостному недоумению — как же легко оказалось осуществить задуманное! Эмоций было так много, и сменяли они друг друга так часто, что в конце концов смешались в один пестрый салат — что-то из русской кухни, кажется, со свеклой и зеленым горошком, — такой же нелепый и бестолковый, как книга про преступление и наказание, которая теперь все чаще всплывала в памяти.       Миссис Робертсон не любила Достоевского. Он жестоко обманул ее в свое время финалом своего романа. Еще в юности, когда она читала книгу этого мрачного русского, она испытала страшное разочарование, раздражение и даже гнев, когда начало, подарившее ей радостное воодушевление и надежду, сменилось тоскливым и убогим финалом. Впрочем, что еще было ждать от писателя, страна которого подарила миру водку, автомат и Чернобыль.       Миссис Робертсон давно уложила вещи в чемоданы, а чемоданы отнесла в машину. Она решила уехать. Ей опротивел этот город, этот округ и этот штат со своими унылыми зимами, скучными полями, убогими амбарами и тупыми людьми. Подумать только — два месяца она методично пропалывает местную молодую поросль от сорняков, а всем как будто все равно! Школу закрыли только тогда, когда двое учеников уже оказались в могиле, а третий в больнице — вот уж действительно, дегенерат — убиться нормально и то не сумел!       Миссис Робертсон была разочарована. Вчера вечером — только вчера! — к ней наконец приехали гости: девчонка шерифа и какой-то тощий пиджак из ФБР. И что же? Ее арестовали? Нет. Ей угрожали? Тоже нет. Узнали от нее что-то новое? Нет, нет и нет.       Миссис Робертсон вела себя достойно. Она смело провела гостей в свой дом, усадила за стол, даже предложила кофе. Она сняла очки в форме двух полумесяцев, привычно покрутила их в руках, намотав на палец золотую цепочку. Девчонка мельтешила и хотела показать зубы, но стоило бросить на нее требовательный взгляд, и она сдулась — как сдувалась еще в школе от строгого окрика. А агент Фаулер и вовсе вел себя как мальчишка у доски, забывший урок. Показал снимок того злополучного списка, который она так неудачно потеряла — тот, с именами убогих, которых она записала в литературный кружок, чтобы держать к себе поближе. Спрашивал, любит ли она свою работу, как складываются отношения с детьми. Кретин! Жалкий выродок! Было видно по испуганным глазам, что он обо всем догадался, но мнется, почему-то медлит с выводами. Господи, до чего же стало тогда смешно!       Она молчала, — как ей и посоветовал бы адвокат, если бы он у нее был, — и с нескрываемым отвращением смотрела плохо разыгранный спектакль про злого и доброго полицейского. Злым, судя по всему, должна была быть девка Никсон, но выходило у нее скверно — из-под суровой маски то и дело выглядывал неподдельный ужас — он читался в глазах. А еще она забывала реплики: каждый раз, когда нужно было припугнуть — статьей закона ли, красочным описанием суда или тюрьмы, — та только хмурилась да хватала себя пальцами за пояс, с висящей на нем кобурой. «Добрый полицейский» был ничуть не лучше: плел про забытый фломастер и экспертизу почерка, про то, что уже говорил со всеми, кто остался в списке живым, словом — будто нарочно засветил все карты. Да и карт-то тех оказалось совсем мало. Угрожал, правда, что снимет показания с Джексона Финна, когда тот придет в себя. Забыл добавить — если тот придет в себя. Да и что он расскажет? Что школьная учительница расспрашивала его про семью? Что сочувствовала и жалела?       Это было убого, жалко, впрочем, ничего нового о людях миссис Робертсон не узнала. Люди — идиоты, это аксиома.       С тех пор, как первая же в списке дурочка Эми Дэвис так удачно отправилась на тот свет, стоило ей вовремя подсунуть дневники Вирджинии Вульф и чуть-чуть подтолкнуть к нужным выводам, миссис Робертсон не покидало чувство, что она падает в пропасть. Невероятная удача, та легкость, с которой удалось столкнуть в бездну чужого ребенка, окрыляла, но и одновременно пугала — отчего бы все так легко? Не ловушка ли это сознания? Не спит ли она? Не сошла ли с ума? Может быть, стоит лишь закрыть покрепче глаза, и она проснется в палате, обитой поролоном, и в смирительной рубашке, а все окажется лишь игрой воображения? Ведь не может быть, чтобы убивать людей оказалось так легко?       Именно так и оказалось! Прыщавые идиоты, с перхотью на узких плечах, на пороге пубертата или слегка за порогом, были до смешного легкой добычей. Их даже не нужно было уговаривать — они сами все время были на грани. Как динамитные шашки со специально скрученным запалом — лишь поднеси спичку, и рванет! Конечно, имелось в намеченном списке и несколько крепких орешков, но миссис Робертсон была уверена — она нашла бы ключ к каждому. У всех была своя слабина, своя трещина, сквозь которую так и выглядывали уязвимость и страх. Она бы справилась, будь у нее чуть больше времени. В конце концов, тринадцать самоубийств за тринадцать лет работы в трёх разных штатах — красивая цифра. Было бы четырнадцать, если бы не дурак Джексон Финн.       Впрочем — теперь все равно. Игра не окончена, она не кончается никогда, но этот иннинг миссис Робертсон оставит за округом Арустук, штат Мэн. Трое из восьми — это тоже неплохо.       Часы в гостиной пробили шесть, пора было ехать. В Хоултоне, сдав машину местному дилеру, она сядет на поезд и к утру уже будет вместе с вещами в другом штате. Дом продаст через риэлтора. Заявление об уходе подаст на имя директора школы по электронной почте. Все уже было устроено. Все будет улажено. А дальше… Вермонт? Массачусетс? Нью-Йорк? Мэриленд? Хорошо бы устроиться в частную школу, а не в государственную. Чудный институт телесных наказаний, который до сих пор не отменен в Соединенных штатах, давно ее манил. Боже, храни Америку!       Миссис Робертсон накинула пальто, надела шляпку. На всякий случай сунула в сумочку зонтик. Выключила свет. Вышла из дома, который за семь лет жизни в Ист-лейк так и не полюбила. Заперла дверь. Села в машину и поехала по очищенному от снега шоссе прочь из надоевшего настоящего в манящее будущее.       Радио на местной волне пело медовыми голосами Саймона и Гарфанкела старую песню «Mrs. Robinson». Миссис Робертсон всегда ее любила. Ей нравилось думать, что гении фолк-рока поют про нее. И правда же — изменить всего одну букву в ее псевдониме, и так и выйдет! Это был знак, определенно! Добрый знак. Игра должна была продолжаться — в этом сомнений не было. Игра, которая началась странно, с навязчивой и даже нелепой мысли, что она, миссис Робертсон, может забирать чужие жизни, если ей очень захочется, потому что она, миссис Робертсон, проводник высшей воли. Игра, которую, как она сама подозревала, ей предложило подсознание или провидение — это как посмотреть, — потому что самой себе было неловко признаться, что ей нравилось, когда умирают дети. Игра, в которую она играла уже тринадцать лет, и которая стала смыслом жизни, которая питала ее жизнь, и в которой она была ужасно удачливым игроком!       Фонари над шоссе горели розовым светом, печка в салоне приятно грела ноги. За изгибом дороги показался мост, после которого шоссе шло уже прямо до самого Хоултона. Миссис Робертсон притормозила — на мосту поперек дороги стоял старый седан, широкий, как грузовик, а возле открытого капота копались двое: черномазый водитель школьного автобуса и чокнутая старуха, полковничья вдова.       — Мисси Робертсон! — крикнул нигер, когда она открыла окно. — Простите, мисси! Как неудачно! У нас заглохла машина. Вы торопитесь, мисси?       Объехать было невозможно. Похожий на чучело гигантского крокодила Кадиллак перегородил обе полосы. Старуха выглянула из-за открытого капота и осклабилась — ей тоже было ужасно неловко. Два старых идиота!       Миссис Робертсон поставила машину на ручник, заглушила двигатель. Вышла.       — Нужно позвонить в службу помощи на дороге, — сказала она. — Не можете же вы оставить здесь машину!       — Звонили, мисси. Сказали, скоро приедут. Так неловко, мисси, так неловко! Боюсь, вам придется вернуться…       — Я еду в Хоултон. Вы меня задерживаете. Если эта колымага не заводится, оттолкайте ее в сторону!       — Она тяжелая, мисси. С места не сдвинуть!       — Черт возьми, ну давайте вместе…       Выстрел в тишине пасмурной ночи прозвучал так оглушительно, что содрогнулся мост, и загудели его железные фермы. Миссис Робертсон рванулась назад, но, сделав шаг к своей машине, упала, нелепо распластавшись в свете фар.       — Господи, Эмма! — крикнул мистер Кристмас.       — Прошу прощения, — сказала старушка. В руках она держала двухзарядное охотничье ружье, ужасно древнее на вид.       — Какого черта ты в нее стреляла?       — Я не в нее…       И правда — выстрел из ружья, который должен был порвать миссис Робертсон пополам и раскидать содержимое ее кашемирового пальто по всему мосту через Вест-брук, не оставил на ней не единого следа. Миссис Робертсон лежала ничком на проезжей части, смешно раскинув кривоватые ноги в толстых противоварикозных колготках, совершенно целая, не пролив на бетон ни капли крови. Однако сама ее поза, шляпка, отлетевшая в сторону, и еще туфля, убежавшая с левой ноги, говорили, что миссис Робертсон уже не встанет.       — Ты в нее не попала, — констатировал мистер Кристмас.       — Я и не целилась, — проворчала миссис Абрахам Спиллет. — Не успела. Палец соскочил, вот и выстрелила.       — Может быть, она жива? Просто испугалась? — мистер Кристмас присел на корточки возле совершенно целой головы миссис Робертсон, покрытой опрятными светлыми кудряшками.       — Да уж лучше бы нет. А то эту штуку, — миссис Абрахам Спиллет выразительно потрясла ружьем, — чертовски непросто заряжать.       Мистер Кристмас осторожно отогнул ворот кремового пальто и приложил палец к шее миссис Робертсон:       — Честно говоря, я понятия не имею, как проверять пульс. Но, мне кажется, она не дышит. Может быть, надо сделать ей массаж сердца или искусственное дыхание?       — Давай-ка я лучше добью ее прикладом? — миссис Абрахам Спиллет взяла ружье за ствол и поморщилась: — горячо. Наплевать, если я хорошенько приложу ее пониже затылка, то массаж ей уже не понадобится…       — Эмма!       — Что?       — Где ты вообще взяла это чертово ружье?       — Где взяла, там взяла, — нехотя ответила миссис Абрахам Спиллет. — Алан, мне нужно знать точно, подохла эта тварь или нет.       — Черт возьми, мы должны были только задержать ее! Не убивать, а вынудить вернуться домой.       — Зачем?       — Сэм сказала, этот нью-йоркский щеголь фэбээровец ее раскусил, но у них нет доказательств. Ни мотива, ни свидетелей, никакой возможности ее прижать. Им нужно было немного времени, чтобы оформить показания Джексона Финна, и тогда они смогли бы задержать ее!       — На два часа? Чтобы потом отпустить под залог?       — Откуда я знаю!       — Алан, если бы у них что-то было, они бы ее арестовали. Нет, Сэм хваталась за соломинку. Им нужно было ее признание, но они бы никогда его не получили. Я видела зло, Алан, его ни за что не победить в честной игре. — Миссис Абрахам Спиллет сжала рот в тонкую линию и нахмурилась. — Она доводила ребят до самоубийства. Если бы эта сука не сдохла сама, я бы ее пристрелила, но, кажется, мне повезло, и не пришлось марать руки. Так что там с пульсом? Есть или нет?       — Вроде нет. Хрен ее знает.       — Подождем. Вдруг это обморок.       Миссис Абрахам Спиллет положила ружье на землю, осторожно закрыла капот своего Кадиллака и присела на бампер. Мистер Кристмас закурил. Он ходил вокруг тела миссис Робертсон, повторял «Господи, боже» и матерился.       — Только окурок там не кидай, — сказала миссис Абрахам Спиллет. — Это улика. И дай тогда уж и мне сигаретку!       — Что будем с ней делать? — мистер Кристмас протянул пачку Лаки-страйка и зажигалку.       — У меня был план погрузить ее в багажник и отвезти в лес в сторону Форт-Кента, к самой границе. А там уж пусть природа разбирается. Муравьи, медведи, опоссумы…       — Так у тебя был план? — сердито спросил мистер Кристмас, присаживаясь рядом.       — Это если бы я попала! — ответила вдова. — Но я не попала. Судя по всему, ее хватил удар или что-то вроде. Так чего тогда трепыхаться? Оставим ее здесь, и пусть лежит. Даже символично: вышла из машины на мосту, тут ее дьявол и забрал.       — Может, и правда.       Миссис Абрахам Спиллет пустила в темноту колечки дыма.       — Знаешь, — сказала она, — мой покойный муж говорил: «Мы не можем ждать, что Господь сделает всю работу сам. Иногда надо брать в руки оружие и помогать Ему». Но сегодня нам, кажется, повезло, и наша помощь Ему не потребовалась.