1.
8 декабря 2023 г., 21:20
***
Айгуль в углу сидит молча, наблюдает за Маратом, согнувшимся у койки. На кровати возлежит она же — спокойная, как никогда. У второй нее губы бледные, обескровленные, а души и вовсе нет, вот и тихо лежит. За нее вдоволь поплакала Айгуль, очнувшаяся сутки назад. Потом, конечно, плакать стало скучно и утомительно. В темную палату почему-то никто из дежурных медсестер не приходил, на нее не реагировал. Айгуль справедливо рассудила, что состояние ее тогда уж не такое критическое, легко соскочила с кровати босыми ногами на почему-то не обжигающий холодом пол. Тело ничуть не болело, будто и не было падения с пятого этажа. А, может, и вправду не было. Но тогда почему она здесь? Айгуль прошлась по палате. Соседей у нее не было, три койки были идеально застелены. На четвертой — ее — кровати одеяло как-то странно скомкалось. За окном бушевала поздняя февральская вьюга. Фонари у больницы почти не горели, а остававшиеся же в сознании лишь слабо мерцали. Дорожки были слабо протоптаны дежурными медсестрами и, заметенные снегопадом, дожидались утреннего дворника. На улице все было чудесно хорошо и безмолвно. Спать не хотелось. Айгуль еще раз осмотрела палату и решила вернуться в кровать, не желая оставаться у окна — видеть возможных людей не хотелось. На кровати лежала она.***
Сначала Айгуль заорала дурным голосом, как не орала со времен проклятой поездки в кафе «Снежинка». Но ужас от воспоминаний был ничем по сравнению с тем, что она видела перед собой: истыканная капельницей и слабо вздымавшая грудь Айгуль-вторая сливалась с белоснежной простыней, прикидываясь тенью настоящей Айгуль. На крик ожидаемо никто не прибежал, как и не поддалось ее тело на уговоры очнуться. Рука просто проскальзывала сквозь голову и грудную клетку, а заодно и через всю кровать. Тогда Айгуль осторожно присела на край койки, стараясь не задевать собственную копию, и начала обдумывать все то, что с ней произошло, не в силах прийти к разумному выводу. Мысли путались и шумели, но страшно почему-то не было. Весь страх — звериный, дикий и необузданный, свойственный каждому — остался на асфальте вместе с кровью. В том, что она была на грани смерти, девушка не сомневалась. Об этом размышлять было жутко, но приходилось — лежавшая рядом Айгуль понуждала к рефлексии. Лоб ее был бумажен и гладок, без единой морщинки. Такого Айгуль-настоящая за собой в жизни не припоминала. Осознание пришло сразу. О смерти думать не хотелось, а спать ложиться было боязно. Жизнь билась в ней голубкой у горла, как бывает лишь у молодых людей, полных сил, или самоубийц, летящих с моста, — оба варианта были верны. Айгуль дышать не требовалось, но дышала размеренно, боясь лишиться и этого действия, такого привычного, спокойного, бывшего с ней на протяжении и жизни. Почувствовать где-то на подкорке подсознания желание задремать вмиг вместо потребности, преследовавшей ее на протяжении каждого полного стресса момента, стало фобией, жутчайшей по своему масштабу. Жить хотелось хотя бы до рассвета, чтобы перед покоем увидеть хотя бы не вечную темноту. Айгуль покоя не искала, она искала выхода. Через дверь определенно можно было проскользнуть, но страх обуревал, заставляя оставаться на месте, замерев. Жить хотелось, но нигде, кроме клетки палаты, она жить не могла. Светало. Мир продолжал существовать. На рассвете с обходом пришла уже уставшая медсестра. Постояла у койки, тяжело вздохнув, прошептала что-то про малолетних дурех и начала ставить капельницу. Руку Айгуль кольнуло неприятно и неожиданно, что порадовало так, как в любой другой ситуации заставило бы поморщиться. Все происходящее с ее телом Айгуль ощущала, но докричаться до медсестры так и не смогла: прыгала вокруг, вдруг обретя силы, махала рукой и даже, зажмурившись, пыталась толкнуть капельницу. Медсестра была по-казенному равнодушна, вымотана и мечтала лишь о перерыве. В приоткрывшуюся дверь Айгуль вылетела за ней.***
С утра пораньше кто-то бушевал у стойки регистрации. Айгуль по привычке неприязненно поморщилась, не испытывая никакого дискомфорта, и прошлепала босыми ногами до посетителя. Марат был несколько потрепан, слегка побит, а под глазами его залегли темные тени. Айгуль, хоть видеть его и не хотела, даже заинтересовалась тем, сколько она тут лежит, раз даже непоколебимый Маратка пришел скулить перед светилами медицины. Впервые за последние несколько часов Айгуль обрадовалась своей невидимости, оперлась на подлокотник и принялась подслушивать, старательно не глядя на, видимо, уже бывшего парня. — Мадам, понимаете, это моя невеста. Мне к ней надо, — воззвал Суворов, вызывая недовольство медсестры по ту сторону стекла и насмешку Айгуль. Давно ли вспомнил? — Девочке четырнадцать, и ее только несколько часов назад из реанимации выписали, — устало выдохнула женщина, потирая глаза. — Какая еще невеста? — Какая… реанимация? — просипел разом потускневший Марат, заставляя Ахмерову прыснуть от смеха. Женишок нашелся. — А ты что думал? С пятого этажа выпасть и в лечебно-диагностическое? — закатила глаза медсестра. — Небось ты девочку и довел, скотина. — До чего… довел? — осознание Марата настигло весьма очевидно, и за стадиями его можно было наблюдать легко. Айгуль даже наконец перевела на него взгляд, и уголок рта ее искривился в непонятной ухмылке. Женщина ответа не дала, но он Марату и не потребовался в момент, когда дверь открылась, пропуская внутрь семейную пару. Суворова как ветром сдуло за секунду до их столкновения. Айгуль с удивлением узнала в посетителях собственных родителей. — Ты иди, — предложил отец. — А я тут подожду. Мать кивнула. Лицо ее привычно исказилось неприязненной гримасой, будто единственное, что ее волновало, так это возможность опоздать на работу из-за необходимости посетить дочь. Айгуль, ощущая ее присутствие спиной, отвернулась, так и не поднявшись за матерью в свою палату. Отец за спиной устало выдохнул и вдруг резко поднял глаза на потолок. Марата в этот день Айгуль так и не нашла.***
Быть призраком оказалось кошмар как скучно. Раньше Айгуль, конечно, об этом мечтала: в моменты ссор с родителями, приставаний на улице и, особенно, в тот вечер в ДК. Мечта сбылась не совсем так, как хотелось, а разум наконец начал оживать. Умирать вдруг оказалось страшно и жутко, а от воспоминаний о заснеженном асфальте прямо перед носом каждый раз хотелось зажмуриться — как и тогда. Айгуль сходила с ума, пытаясь понять, что же она ощущала в момент падения, но ничего, кроме тревоги, охватывавшей ее последнюю неделю, так вспомнить и не могла. Все было до жути привычно. Страшнее было то, что после возвращения в сознание процедуру придется повторить. Айгуль дурой не была и понимала, что другого выхода у нее не было. У родителей явно тревоги (помимо отсутствия наследников, разумеется) не наблюдалось, а на улице ей теперь не жить: никакой Марат уже от мальчишек, требующих ее на субботник, не защитит. Больница даровала ей шанс пожить еще немного спокойно, но выходить из нее было боязно до дрожи в коленях. Одеяло с ничем не обеспокоенной Айгуль съехало, оголяя больничную ночнушку. Айгуль беспокоящаяся попыталась это одеяло поправить, никак не в силах запомнить, что от нее не зависит уже ничего. Собственная копия вызывала жалость и желание защитить. За окном, продираясь сквозь завывания метели, заскрипела лестница. — Марат? — зашипела Ахмерова, за последние сутки привыкшая разговаривать вслух, не имея такой роскоши раньше и откровенно ей наслаждаясь. По ту сторону стекла кто-то ойкнул, громко проматерился и свалился со ступеней.
