Сильная сторона

Приятно наблюдать за Люциусом в последнее время: высокий, худощавый и сильный, он тянет канаты так же уверенно, как и все остальные члены команды, и ладони его теперь потрескались и огрубели, как у истинного моряка. Во время работы на палубе он почти не сутулится. Соленый воздух и физический труд заставляют его дышать полной грудью, чего больше никогда не случается в перерывах между делами, когда Люциусу хватает времени с головой уйти в свои размышления. Солнце уже зашло за горизонт, с работой и ужином покончено, и Люциус с кружкой пива в руке примостился на пушке. Пальцами другой руки он нежно оглаживает выпуклый предмет, засунутый в карман льняных брюк. Иззи видит, что он наблюдает за разговаривающими полушепотом на квартердеке Стидом и Эдом, склонившимися друг к другу и будто совершенно не замечающими того, что происходит вокруг. В последние дни Люциус слегка поостыл, и в глазах его теперь плещется смесь усталости, жесткости и смирения, будто он в одночасье постарел на пару десятилетий. — Знаешь, ты на капитана очень похож, — говорит Иззи, и Люциус с раздражением косится на него. — На опасного безумца или на глупого? — На глупого, — уточняет старпом, хотя и считает, что в этом нет особой необходимости. — На корабле может быть только один капитан. На квартердеке Стид прикасается кончиком пальца к колокольчику на шее Эдварда, так, как обычно ласкают под челюстью кошку, и тот едва слышно позвякивает в полутьме. Видеть, как им вдвоем так легко и уютно, словно в сырой прохладе утра ощущать отголоски боли в месте давно сросшегося перелома кости. Что ж, по крайней мере, время действительно лечит, и боль теперь не такая острая, как когда-то. А может, Иззи просто такой же измотанный и смирившийся, как и Люциус, проклятый упрямой неспособностью не вмешиваться в ход событий с ненужным советом. Он подходит ближе, громко стуча деревянным протезом по палубным доскам, и присаживается на другой конец пушки. Теперь они выглядят словно дети, качающиеся на качелях. Люциуса, кажется, это наблюдение забавляет. Его губы расползаются в полуулыбке, когда Иззи устраивается рядом. — У тебя в кармане деревянная акула, придурок? — беззлобно поддразнивая, интересуется Иззи. — Ага, — признается Люциус и лезет в карман за акулой, которую старпом целый день вырезал для него. — К слову, рад тебя видеть. Он как-то робко ставит ее на пушечный ствол между ними, будто бы опасаясь реакции Иззи на то, что сейчас она наполовину раскрашена: ее туловище покрывает незавершенный волнистый узор из черных крошечных точек и линий. На голове акулы красуется маленькая капля неправильной формы, которой Люциус попытался придать форму ласточки. И неуверенность писаря справедлива, потому что Иззи толком не знает, что у него на душе. Как же он жалок — человек, не привыкший ни к доброте, ни к красивым вещам. Ему следовало бросить пить и самому смастерить себе новую ногу — простую и прочную, какую можно было бы носить до последнего дня в этом проклятом мире. Так он всегда поступал с одеждой, подбирая вещи, создававшие властный образ, необходимый для роли старпома. Жизнь немного изменится с золотой единорожьей ногой, и Иззи до сих пор задумывается о том, что значит для бывшего старпома бывшего Черной Бороды настолько причудливый блядский протез. Возможно, сейчас он сможет вести себя как-нибудь по-другому. Оказывается, это так замечательно — быть частью сраной команды! И после стольких лет, прожитых в одиночестве, Иззи больше не хочет отрываться от коллектива. Но обсуждать это он пока не готов. — Значит, теперь ты принадлежишь ему? — вместо этого осведомляется Иззи, кивая в сторону Пита, занятого игрой в кости с Тараканом и готовой вот-вот пустить в ход кулаки Арчи. — Ты ведь у нас… — Иззи замолкает в попытке подобрать самое колкое слово и делает театральный жест. — Обручен. Люциус фыркает, и Иззи радует этот звук, очень похожий на смех. — Я и правда хочу прожить с ним жизнь, но неужели ты думаешь, что нас ждут общий дом, дети и пятьдесят лет моногамии? — Ты мне скажи, — небрежно бросает Иззи, сбивая писаря с толку. — В последнее время я что-то не вижу, чтобы ты вешался кому-нибудь на шею, как раньше. Люциус медленно, оценивающе оглядывает его с ног до головы: — Не знал, что ты за мною следишь. — Не слежу, — Иззи наклоняется вперед, кладя ладонь на холодный пушечный ствол рядом с их общей акулой, протягивает руку и ловко выхватывает заложенную за ухо Люциуса сигарету. Потом он неторопливо открывает ближайший фонарь, подносит его поближе к лицу и прикуривает. Договаривает он только после глубокого вдоха, вместе с табачным дымом ощущая странно интимный аромат волос Люциуса: — Так, просто заметил. — Не думал, что ты наблюдаешь, — криво усмехается Люциус и забирает сигарету изо рта Иззи, чтобы самому затянуться. — И чем же я похож на капитана? Такой же мудак, склонный влюбляться в тех, кто постарше? Впервые они подошли так близко к признанию чувств, которые, черт возьми, могут расцветать в их сердцах, а могут и не расцветать вовсе. Раньше это едва ли было заметно, но в последнее время воздух между ними стал каким-то наэлектризованным и тяжелым, словно перед грозой. Люциус снова подносит сигарету к губам Иззи, и тот берет ее в рот, зажав между пальцами. Старпом толком не знает, влажноватая бумага от губ Люциуса или потому, что он нервно облизал свои собственные. Какого хрена он разволновался? Люциус здесь, конечно же, ни при чем. Приливы, рассветы и бури случаются независимо от того, что творится вокруг. Быть может, иногда такое бывает и с чувствами. Иззи курит, обдумывая то, что только что произнес Люциус. — Сильнее, чем хотелось бы окружающим. Писарь опять издает грубоватый смешок: — Ладно. Но почему кто-то бы пожелал, чтобы я был слабее? — Люди боятся тебя, — просто говорит Иззи. — Они боятся вас, потому что, в отличие от всех остальных, вы не стесняетесь быть самими собой. Теперь из рук в руки переходят и сигарета, и кружка пива. Иззи делает глоток, при слабом свете лампы наблюдая за тем, как на симпатичном лице Люциуса возникает задумчивое выражение. — И ты в том числе? — наконец интересуется писарь. Они снова меняют почти допитое пиво на догорающую сигарету, и, сделав еще пару затяжек, Иззи бросает окурок за борт корабля. Люциус следит за его движениями с неприкрытым любопытством, терпеливо ожидая ответа. Он уже порядком привык к неторопливости Иззи, и потому даже не думает наседать на него. — Я тебя не боюсь, — мягко проговаривает Иззи, готовясь подтверждать свои слова в споре. Похоже, упрямый ублюдок Люциус принимает это как вызов. Он со странным очарованием вздергивает небритый подбородок, желая взять старпома на слабо: — Слишком напуган, чтобы поцеловать меня? Сейчас Иззи жалеет, что не уселся чуть ближе, потому что придвигаться к Люциусу по всей длине пушечного ствола блядски нелепо. Но, может быть, оно того стоит, потому что Люциус сперва глядит на него с удивлением, затем сдержанно улыбается, а под конец, видя, как Иззи боком скользит по пушке, заливисто, но негромко смеется, отчего несколько человек оглядываются в их сторону и вскоре отворачиваются снова, незаинтересованные чем-то столь неизбежным. Нелепость ситуации сразу же забывается, когда Люциус убирает упавшие на лоб Иззи пряди, наклоняется и нежно целует еще не зажившую ссадину от выстрела. — Я не боюсь, — повторяет Иззи. У него немного сбилось дыхание, и сидеть верхом на холодном металле пушки ему не слишком удобно. И все же приятно находиться так близко к Люциусу, что тот без труда обхватывает колени Иззи своими. Старпому вовсе не страшно. — Просто не хотелось, чтобы мне откусили язык. — К счастью для тебя, кусаю я только крыс, — мрачная шутка не удается, и Люциус делает глубокий прерывистый вдох, когда Иззи оглаживает ладонью обнаженную кожу его предплечья, касается подвернутой манжеты на локте и нежно сжимает бицепс. — Тебе все еще нравятся зрители? Губы Люциуса расползаются в милой кривой почти что застенчивой улыбке, и он покачивает головой: — По правде сказать, мне больше не нравится ловить на себе чьи-то взгляды. Я к этому пока не готов, — он берет акулу и снова кладет ее в карман брюк, склонив голову набок и с интересом глядя на Иззи. — Ты смотришь на меня так же, как Пит. Без всякой жалости. Такое отношение я ценю. Все остальные по-прежнему словно крадутся мимо меня, до жути вдумчивые и тактичные. — Это не моя сильная сторона, — напоминает Иззи, и Люциус вновь пораженно приподнимает уголки губ. — Чепуха, детка. Я вижу тебя насквозь.

🏴‍☠🏴‍☠🏴‍☠

В каюте Иззи они задвигают фонарь под кровать, и все вокруг погружается в полутьму, а свет выделяет лишь очертания предметов. Люциус снимает с Иззи одежду на ощупь, а Иззи пальцами находит его губы для первого поцелуя. После этого становится легче погрузиться в процесс, делать то, что люди делали с начала времен, во тьме и при солнечном свете. — Скажи мне, если вдруг я сделаю тебе больно, — шепчет Люциус, проводя ладонью по ремешкам, крепящим к ноге протез Иззи. — Ты хочешь снять его или в нем будешь? — В зависимости от того, — едва слышно отзывается Иззи, потому что в такой ситуации, здесь и сейчас, нужна тишина. — Что тебе больше нравится — культя или лошадиное копыто, заброшенное на плечо? Вот тебе и беззвучие. Люциус взвизгивает от смеха, пораженный ответом, но его пальцы снова нащупывают ремешки, чтобы аккуратно их расстегнуть. Он наклоняется и целует неровные шрамы от ожогов на ноге Иззи с нежностью, о существовании которой ни в постели, ни где-либо еще старпом раньше и не догадывался. — Я, блядь, никогда тебя не пойму, — говорит ему Люциус, укладываясь на живот на тонкий матрас, чтобы прижаться к заживающему бедру Иззи и проложить вверх горячую, влажную дорожку из поцелуев. Но это откровенная чушь, потому что Иззи считает, что в эти дни они замечательно понимают друг друга.