Открой глаза!

***

      Господин Лололошка всегда тих был. От него ни шороха ни вздоха рваного не услышишь, да и казалось иногда, что его и вовсе тут не было.       Был тот настолько скуп на звуки, что каждый вздрагивал, когда он положит руку на плечо или коснётся руки. Но мироходец очень редко других о своём присутствии оповестит, стоя рядом бесшумно, нередко оставаясь окружающими незамечен.       Как молчаливая тень, он появляется и исчезает так же тихо. И сколько бы ты не искал — никогда не нашёл бы, пока тень сама не вернулась при свете дня. К большому сожалению Абди, Лололошка редко возвращался даже днём.       Тогда, когда с Халимой всё было в порядке и в маленьком саду дома ещё не стояло свежей могилы, он мог слышать грубые слова и осуждение в голосе девушки.       Каждый вздох её по отношению к господину Абди был переполнен горькой завистью и тоскливой злостью.       «Призраком» она его кличила, на частое отсутствие в доме указывала; на редкостную бесполезность в хозяйстве и странные привычки, которые безумством та считала. В каком-то смысле раб мог проявить понимание к их осторожности, сам ведь долгое время не мог привыкнуть к господину, но простить их презрение — нет.       Господин Лололошка столько всего для него сделал, помог человеком стать и себя принять. Без странностей людей нет, да и Господин исключением никогда не был. Тот мог запросто подойти и часами наблюдать за работой Абди, никак не двигаясь с места и, даже не видя глаз Лололошки, абд прекрасно мог этот лёгкий огонёк интереса ощутить.       В самом начале такого наблюдения за ним, Абди сильно нервничал, боясь представить о том, что с ним могут сделать при неудовлетворённости его работой. Ему показалось странным, что господин никогда его не отрывал от своего занятия, он просто так же смотрел за ним. А если и прерывал, то только чтобы что-нибудь подарить и, к огромному удивлению Абди — чаще всего это была еда.       Лицо господина обычно ничего не выражало, кроме, кажется безмерной усталости. Настолько глубокой, что Абди не переставал боятся как бы его Господин не свалился от переутомления и недосыпа. Другие эмоции редко, но появлялись.       Иногда на его лице расцветала маленькая, но такая мягкая и греющая душу улыбка, точно тень того ослепляющего света, который тот мог до этого показать. Будто эта яркость выцвела, сгорела дотла и рассыпалась в пыль, да настолько она стёрлась, что нужно садить новый росток, с самого начала его выращивать.       Сердце Абди каждый раз болезненно сжималось от мысли, что кто-то причиной настолько огромной боли Господина стал. И ведь сердце сжималось за самого Господина, к людям, ставшие причиной боли его, тот лишь ненависть испытывал.       Периодически он мог пропадать на несколько дней, приходя домой в пыли или крови. Абди не всегда мог понять чья эта кровь: Самого господина или же очередного То’Ифетунца, который напал на него? Всегда возможно, что это кровь какого-то монстра — На Зелёном Континенте их было много. Абди не уверен, что хочет знать чья эта кровь. Но он обязательно не забудет спросить Лололошку как тот себя чувствует.       — Я в порядке. — каждый раз, как и в самый первый, тот будет кротко отвечать своим тихим, спокойным голосом. Даже с бесчисленным количеством синяков и ран на своём теле. Даже с учётом того, что он с ног до головы покрыт кровью. И своей, и своих врагов. Лицо его будет совершенно безэмоционально, да глаза ничего не отразят.

А затем Абди смотреть приходится ни раз, как Господин его уходит из раза в раз. Всех близких оттолкнувши, он помощи принять боится.

И кажется, что мысли сокровенные его, читают громко, звонким ладом: «Ничтожество, не нужен никому и не заслуживаешь быть ты с ними рядом.»

Без важности относится к себе, пренебрегает собственным здоровьем и отдаляется от них, из-за причины прошлой боли.

И страх сковал Абди как камень,

Он беспокоится за господина своего. И беспокойство утопает в нём.

      Завтрак, обед иль ужин — следа его тут нет. Ведь даже когда солнце светит беспощадно — Лололошка неизменно остаётся опасливо бледным. Будто в любой момент он может не проснуться утром следующим.

И… это пугает. Очень пугает.

Абд чувствует себя ужасно, не спас тот господина своего, кто жизни дал его причину; Кто стал спасением его.

      Он ведь столько всего Господину своему не успел сказать… а теперь тот просто исчез. И, решительность в глазах Лололошки помня, Абди сомневался что тот вернуться в ближайшую неделю намеревался. Абду стыдно, ведь он в последнее время больше сосредоточен на себе был, нежели на ком-либо ещё. Конечно, он знает — Господин не зол на него за это, скорее даже наоборот: тот рад. Но Абди не может отделаться от чувства предательства собственного долга.       Его обязанность — защищать своего господина, идти с ним и в огонь, и в воду. Он сожалеет, что так сильно зациклился на человеке, которая не заслужила его лояльности. Абди стало больно от слов Мисс Окетры. Та не имела и малейшего понятия через что прошли её абды, даже не задумывалась, говоря это им. В тот момент он был так разочарован в ней. Ему было стыдно, что он рядом со своим Господином не находился в самый важный момент.       Абди предал собственную клятву ‐ клятву верности и заботы. И теперь единственное, что он может делать ‐ это ждать.

Ждать и надеяться на возвращение Господина.

***

      По помещению разлились ярко-красные частицы и впервые за столь долгое время измерение вновь наполнилось жизнью. Оно радостно запульсировало, выпуская энергию и встречая своего хозяина, но сразу же перестало, как только уловило его настроение.       В пространстве почувствовалась волна холода. Чудилось, будто при появлении мироходца температура градусов на десять упала, да настолько похолодало, что можно было тёплые пары воздуха лицезреть.       По измерению прошелся глухой стук; отбивавшийся от стен он создавал эхо. Мироходец бессильно упал на колени. Его сгорбленная фигура напоминала хрупкую куклу, чьи нити были безжалостно перерезаны.       Какое-то время ни один звук не был обронен в безжизненном месте. Звенящая тишина заполняла собой многовековое пространство, летающее в бескрайней пустоте. Капля пота прошлась по виску, медленно стекая к подбородку.       Из обессиленного тела невольно вырвался резкий выдох, а его ногти отчаянно царапали некое подобие пола. К горлу подкатило чувство тошноты и уже через несколько секунд его ладонь рефлекторно прикрыла рот. Как и ожидалось, самой рвоты не последовало, только кашель.       Звонкий и болезненный. Отведя руку ото рта, пустые глаза мироходца не ужаснулись открывшемуся виду, разве что зрачки-искры дрогнули. Никакого удивления не отразилось на лице Лололошки, он и хуже картин повидал; его не пугала собственная кровь на ладони.       Как тот изначально и подозревал, организм начал его подводить от постоянной нагрузки. Остаточный эффект от анемии, скарабей в спине, да и его недавний неконтролируемый выброс магии только ухудшили состояние тела. От одной мысли об Окетре в нём закипала новая злость.

«Она действительно не осознаёт, что её действия — предательство её называемой 'семьи'?»

      В животе закрутилось отвращение. Говорила, что тут к ним будут относиться как к людям, а не рабам… И в итоге посмела сказать такое. Да даже если она на эмоциях была. Это не отменяет сказанные ей слова. Мироходец попытался успокоиться, ему совершенно не нужен был ещё один магический выброс, который сделает всё только хуже. Закрыв глаза, тот начал считать.       Может, хотя бы так у него выйдет сосредоточиться на чём-либо другом. Но как назло все его попытки оказались тщетны, в его мысли продолжали лезть образы и болью отдающие в душе слова. По измерению раздался тихий скрежет зубов, отчётливо выделяющийся в абсолютной тиши.       — Успокойся.– самому себе бормотал мироходец. Вспышка боли ослепила его разум, 'простреливая' его спину. Та пошла дальше, отдавая пульсацией на висках, все рациональные мысли выбивая. Мироходец зажмурил глаза от зудящей боли.       Невзначай в его голову идея проникла, глупая, совершенно малоэффективная, но, как подсказывали последние частички разума, рабочая. Резкими, совершенно неаккуратными движениями он стянул с себя худи, что оказалось сделать сложнее с мелко подрагивающими руками.       От ловких лоскутов ткани освободившись, тот судорожно по спине своей искать начал. Он выглядел беспомощно, словно котёнок, тот вслепую шёл вперёд. Наконец, его руки ухватились за искомое. Прямо как Лололошка и подозревал, скарабей располагался чуть ниже лопаток, по середине.       Ровно на светло-бирюзовом рисунке искры, одной из самых чувствительных зон. Лапки скарабея глубоко впивались в кожу, заставляя ощущать неимоверный зуд. Хорошо хоть, что у него самообладание не отсутствует, смог не чесать.       Мироходец грубо схватил скарабея и, всю силу вложив, тот потянул. С каждой выходящей из кожи лапки по помещению раздавался хруст. Громкий такой, заставляющий кишки выворачиваться от животного страха и отвращения. Вдвойне мучителен процесс был из-за огромного синяка на всю спину, чувствительность зоны никак облегчению боли не способствовала.       Из ран потекла тёмная, багрово-красная кровь, совсем скоро останавливаясь. Натурально быстрая регенерация мироходца стала причиной.       Подрагивающая окровавленная рука с силой сжимает скарабея зелёного окраса. Давно мёртвое насекомое примерно десять сантиметров, рисунок на его оболочке — ярко-зелёная искра и инициалы, неуклюже выцерапаные рядом.       Можно было с отчётливостью прочитать две буквы — «ЭО». Костяшки Лололошки побелели от того, с какой силы он начал сжимать труп скарабея. Видимо мироходец только что раздавил насекомое. По его телу разливался неподдельно ядовитый гнев.

«Даже тут он каким-то образом сумел меня достать!» — правда злость его недолгой была.

      У Лололошки закружилась голова. Его немного подкосило; пришлось сесть, боком оперевшись на одну из белоснежных колонн. Она прямиком возле ворот в пустоту находилась и, даже не задумываясь, мироходец их открыл. Прохлада помогла успокоить его затуманенный разум, ослабила боль в спине и позволила взбодриться, отгоняя противные мысли.       Сверкание миров чем-то напоминало звёзды. В бескрайнем океане фиолетового и пурпурного мироходец находил спокойствие, в конце концов он же и создал эту пустоту, реальности. Называй как хочешь. Ему интересно за развитием создания своего наблюдать. Можно ведь сказать, что фактически это его детище… Интересное, жизнью переполненное, смертью пропахнувшее и страданиями наполнено оно. Он сожалеет людям, жизнь переполненную болью получившие.       Впрочем, свой мысленный поток продолжить ему помешала усталость, грудой камней сверху свалившись, та приковала его тело к полу. Глаза закрывались и, как бы он не пытался, у него не выходило оставаться в сознании.

Вскоре темнота окончательно поглотила его.

Кажется, его сердце никогда и не билось.

***

Через несколько часов раздался громкий шелест чёрно-красных крыльев.