Променад по воде

Отпускай хлеб твой по водам, потому что по прошествии многих дней опять найдешь его. Давай часть семи и даже восьми, потому что не знаешь, какая беда будет на земле. Когда облака будут полны, то они прольют на землю дождь; и если упадет дерево на юг или на север, то оно там и останется, куда упадет. Кто наблюдает ветер, тому не сеять; и кто смотрит на облака, тому не жать. Как ты не знаешь путей ветра и того, как образуются кости во чреве беременной, так не можешь знать дело Бога, Который делает все.        Екклесиаст 11:1-5

              Лайла почти разминулась с реорганизацией Академии, но страшный рок зацепился именно за её рукав. Чей-то палец прошёлся по списку счастливчиков со стипендией, кто-то презрительно фыркнул на общее количество студентов Ртавахиста, одного из самых популярных даршанов, кому-то не понравилось баюкающее «Лай-ла» на бумаге — перьевая ручка окунулась в чернила и одним взмахом, как мечом, приговорила и привела приговор в исполнение. Развелось звездочётов, видите ли, на земле надо крепче стоять ногами, видите ли; и никто ничего не обнародовал, не было, к счастью, ни позорного шествия, ни «публичной казни» — этого бы Лайла не выдержала, и на том спасибо. Бумага с общим посылом отказа перешла в её руки тихо-тихо, и воздух встал, как во время изморози поутру, и глаза невидяще смотрели на строки, и что-то оседало внутри, подкошенное, смертельно раненное. Лайла сложила бумагу вчетверо, пролепетав неискреннее «спасибо». Растерянная, она так и осталась в дверях своей комнаты общежития. Из соседних апартаментов слышался смех её однокурсников, беспечно отмечавших пятницу и, наверное, чей-нибудь день рождения, на который её, конечно, не позвали. Она постояла ещё, тупо глядя перед собой. На небе загорались первые звёзды. — Эй, как похолодало-то! — воскликнул кто-то из праздновавших соседей. — Тащите пледы! Ишь ты! Даже Лайла с её оценками не смогла бы предсказать такой неожиданный мороз! Самая талантливая студентка Ртавахиста судорожно выдохнула. Из её рта вышел пар. Она не могла понять, что за чувства клубились внутри, не имея возможности выхода. Не печаль, нет. Не тоска, нет, и даже не отчаяние. К ним она привыкла в погоне за хорошими оценками и стремлением сохранить стипендию. Факт оставался фактом — Лайла не могла продолжать обучение без денежной помощи Академии. Её однокурсники представляли собой мозаику детей зажиточных. Их родители были торговцами, а то и учёными. Лайла же происходила из деревни, и её семья много поколений подряд разводила вьючных яков, а потом продавала Пустынникам; не самый прибыльный бизнес, дела пастушьи. И никто из её малой родины до сих пор не учился в Академии, и ей всей деревней собирали деньги на участие во вступительном экзамене. И никакая подработка не смогла бы помочь. И ведь Лайла всю сознательную жизнь грезила об образовании, и с самого детства, как могла, смотрела на звёзды, и пошла учиться не для того, чтобы богатым родителям было что не менее богатым гостям показывать, нет, космос представлял для неё больше, чем просто объект изучения, и она всегда выбирала проекты сложнее, бросая вызов самой себе и современной науке. И «счастливая звезда» подвела её, не прикрыла тыл.

***

Упаковка вещей не заняла много времени, и никто ничего не заметил. В принципе, Лайла никогда не любила привлекать к себе внимание, но в детстве и отрочестве, проведённых в деревне, по крайней мере, его не избегала. Но и люди там были другими, совсем не такими, как в большом городе. Там, на лоне природы, никто не говорил громко, и никакие секреты долго не хранились — слишком мало стен, в тёмных углах которых можно что-то спрятать. То ли дело город. То ли дело Сумеру. Зажиточные торговцы тряслись над своими коммерческими тайнами, как няньки над младенцами, и даже сорт чая было у них порой не выпытать; а что уж говорить об учёных, бледневших до полусмерти от слова «плагиат»? Нет, в Сумеру любили тайны и хранили их бережно-бережно, и чем больше пыли собирали секреты, тем значительнее они становились, и было даже престижно иметь что-то такое загадочное, чьи очертания смутно угадывались, но что-то, тем не менее, искусно спрятанное. У Лайлы был только один секрет, и она им никогда не гордилась, даже наоборот, куда больше переживала необходимость его иметь, поскольку больше всего хотелось полагаться на саму себя касательно учёбы и критических жизненных ситуаций. На самом деле, когда выяснилось, что её лишили стипендии не из-за чего-то личного, из груди вырвался облегчённый выдох. И Лайла с куда более спокойной душой оформила себе академический отпуск, почти не приврав про своё расшатанное здоровье. Перспектива потерять почти год её не пугала, да и однокурсники были о ней колкого, холодного, расчётливого мнения. И у них всегда, конечно, имелись деньги. Лайла на первых порах пыталась с ними подружиться, но считать гроши, чтобы затем с помпой посидеть в роскошном ресторане её не прельщала, поскольку потом они группой скидывались на дорогие подарки… И ещё в бары ходили с изысканными коктейлями… И Лайла всегда, всегда-всегда-всегда, брала себе самое дешёвое, что было в меню, а потом рассчитывала в голове, сколько нужно было копить до следующего подобного «раута». И она перестала участвовать, довольно быстро осознав, что на расходы, касавшиеся учёбы, тоже надо было откладывать из стипендии, и что необходимо было иметь накопленную сумму на спокойный сон во времена экзаменов, не говоря уже о еде — не всегда хотелось покупать почти просроченное и по скидке, порой хотелось свежего, как дома. Отложенных денег ей хватило, чтобы заплатить за перевоз немногочисленных вещей, большую часть которых составляли инструменты для учёбы и книги. Транзит всё равно «влетел в копеечку», но, к счастью, она знала воспитанных Пустынников, всё-таки немалое их количество покупало вьючных яков в её деревне. Что касалось пункта назначения… на данный момент, дорога туда была сравнительно дешёвой. За переезд в Фонтейн или даже в Мондштат брали в три раза больше. Но Лайла туда и не собиралась. Уже в пути, когда ключи за общежитие были оставлены, когда она выскользнула из Сумеру в ночной полутьме, ни с кем не попрощавшись, как призрак, захотелось нехарактерно рассмеяться собственной наглости. Лайла держала путь в Инадзуму, едва открывшуюся иностранцам, обедневшую, всю в разрухе, чтобы дёшево жить и работать астрологом в какой-нибудь местной газете, чтобы уподобиться (без плагиата, тем не менее) известной в узких кругах Моне, проживавшей в Мондштате. Для неё это была самая настоящая наглость, до которой Лайла дошла сама, без помощи «счастливой звезды». В Сумеру, не получив диплома об окончании Ртавахиста, она не имела права публиковать даже самые простые гороскопы, но их бы ещё и не покупали, и саму Лайлу бы осуждали даже на рынке, поскольку астрология не являлась в народном сознании чем-то нужным, или уважительным, или почётным, ценилась только астрономия, а подрабатывать ей без диплома, опять же что? Нельзя. Можно было получить штраф или вовсе запрет на практику. Не говоря уже о народном осуждении. Натлан и Снежную Лайла даже не рассматривала. В Фонтейне было много-много законов, и жить там было дорого, а прорваться в газету — непосильно, если нет ни имени, ни связей. В Мондштате обитала Мона, публиковавшая еженедельный гороскоп по солнечным знакам в «Паровой птице» самого Фонтейна, такого культурного и развитого, и Лайла, знавшая по себе, что такое бедность, не собиралась отбирать у другого человека, которого она, вдобавок, уважала, ломоть хлеба; да и добираться до обители Анемо Архонта было дорого, поскольку путь лежал не только через Сумеру, но и через весь Ли Юэ. Что касалось непосредственно высокогорной страны… Лайла часто слышала, что говорят об их народе. На ноги там можно было встать, но отнюдь не через астрологию — дельцам претило всё «заоблачное», они предпочитали держаться на земле. Так и осталась в списке мест, где можно было бы честным образом заработать, только Инадзума. Конечно, и в ней существовало своё бюрократическое чудовище, но, в сравнении с Сумеру и Фонтейном, у этого чудовища клыки были в разы короче, а пасть — меньше. И людей у них было не так много. Лайла слышала, что там на большей части островов почти никто не жил, кроме призраков прошлого. Значит, и арендная плата, наверное, не была такой высокой… В крайнем случае, она была иностранкой, «диковинкой», так что можно было поставить киоск с едой; готовила Лайла неплохо, да и опыт подработки на кухне у неё имелся. Когда ушёл под воду арендованный инвентарь Академии, тоже пришлось выкручиваться, чтобы возместить. А на остров Рито, опять же, теперь впускали всех, кому не лень, вот только мало кто ехал. Шансы были. И Лайла, доведённая отчаянием до личной точки невозврата, собиралась их сцапать, да так, чтобы никакой Странник не смог бы выхватить. Ей было немного совестно, что она не решилась попрощаться с Путешественницей и Паймон, периодически заглядывавшими в Сумеру. С другой стороны… Лайла прекрасно отдавала себе отчёт, сколько у них было друзей. По её наблюдениям, у тех, кто общался много с кем, по-настоящему близких было мало, очень мало. И Лайла точно не входила в самый личный круг Люмин. Тогда, наверное, и прощаться было не надо. Так ведь? Родителям она просто написала, что уехала из Сумеру на заработки, ничего не объяснив про стипендию. Не нужно им было этого знать. И про «счастливую звезду» они ничего не ведали. И хорошо… Всё в миг переменилось, перевернулось с ног на голову, и никакое волшебство не могло помочь Лайле. Она прекрасно понимала, что на этот раз надо было своими силами выручать саму себя, поэтому где-то под сердцем у неё болтался амулет мамы, а в дорожной сумке временами звенела баночка с дорогим снотворным мармеладом. Лайла не жалела ног, впопыхах добираясь до гавани Ли Юэ, спала днём, в разгар влажной жары, в самое безопасное время, скрючившись на дереве поветвистее — и это было неудобно, да, и руки затекали так крепко прижимать к себе дорожную сумку, зато ни плесенники, ни спинокроки, ни тигры не обращали на неё внимания. Ночью она осторожно обходила огни костров, у которых отдыхали Пустынники, или Похитители сокровищ, или Фатуи, или хиличурлы, выбирая дорогу сквозь чащу. От плесенников и диких зверей спокойно защищал крио щит — всего-то и нужно было пронестись мимо стремглав, они не любили далеко уходить от своих излюбленных мест. Всё равно приходилось порой обнажать меч, но Лайла ничего не боялась, и даже если ночные светила заволакивало облаками, у неё имелась своя маленькая луна с нежным перезвоном колокольчиков. Спасение самой себя оказалось легче, чем прежде думалось. Лайла куда больше боялась не найти вовремя «милость звёзд» перед сдачей ответственного задания в Академии, чем в лесу, поскольку даже митачурла можно было, с помощью непробиваемого щита и тактического перемещения, взять измором, в отличие от учёных и бюрократии. Она всё равно боялась, но не реальности на этот раз, а собственных мыслей. Лайла умела выживать, умела справляться с трудностями — и осознание этих фактов грело её, добавляя стремительности шагам. На переживания, к счастью, не оставалось сил, вынужденная бдительность исключала их, Лайла чувствовала под кожей все свои вопросы и даже невыплаканные слёзы, и ком паники в горле — и откладывала «на потом». Не имело значения, на самом деле, справится ли она с задачей найти себе работу по специальности в Инадзуме, поскольку Лайла знала, что, в противном случае, найдёт себе другую, стабильную, по крайней мере. Она умела шить и вышивать, умела мастерить украшения, поскольку бедность, как ни что другое, закаляла руки, и костюм свой студентка Ртавахиста смастерила себе сама; умела готовить красиво и вкусно, потому что не было денег на походы в дорогие рестораны, но качественная еда успокаивала взбудораженные нервы, да и опыт подработки на кухне у неё имелся; в конце концов, Лайла умела варить превосходный кофе из-за проблем со сном, и с самым разным чаем была «на ты» по той же причине. И даже если Инадзуме могла не понравиться её иностранная экзотичность, это не так сильно пугало, как могло бы. Лайла действительно умела учиться, а что касалось поиска истины, любопытства и въедливости, за эти качества она и получила Глаз Бога. Наверное, это что-то да значило. Оставались родители. Бесконечно добрые, закалённые нелегкой жизнью, смиренные перед лоном природы, такие гордые за свою дочь, попытавшуюся «выбиться в люди» — Лайла не хотела встречи с ними перед отъездом, пусть и бесконечно скучала по теплу родного дома. Что она могла им сказать? Что звёзды ей не улыбнулись? Они действительно не улыбнулись. Лайла училась куда усерднее своих однокурсников, несмотря на волшебную помощь извне; светила и помогали ей, поскольку видели работу в поте лица, но разве они могли спасти от злого рока? От серого бюрократического равнодушия? Будь у Лайлы деньги, как у однокурсников, она смогла бы остаться. Будь у неё деньги, не пришлось бы тратить столько нервов на страх потерять стипендию из-за плохих отметок. От этого обстоятельства не оказалось спасения в нужный момент. Надо было спасать себя самой. Надо было идти, не жалея ног, самой дешёвой дорогой, откладывая на время получше вой, застрявший где-то в глотке, и надо было сжимать зубы, чтобы он, не дай Дендро Архонт, не вырвался. Или, может быть, стоило молиться Крио Архонту, раз она и одарила Глазом Бога — Лайла не знала. Она, как обычно, только и знала, что ничего не знала. Но двигалась вперед, наперерез нервному сердцу, чувствуя, что не может ни умереть, ни вернуться домой к родителям, пока не узнает хоть что-нибудь. Хотя бы одну маленькую безоговорочную истину, про большой и сложный мир или про маленькую, незначительную саму себя. И Лайла, всегда считавшая свой щит символом собственной трусости — у остальных ведь боевые навыки, такие смелые, такие солидные, — отказывалась сдаваться, смотря немигающим взглядом в лицо собственному страху и, сама того не замечая, скалилась. Ей было не дано знать, что если бы она не получила Глаз Бога ранее, то Царица одарила бы её им во время путешествия до гавани Ли Юэ. И всё равно, пока Лайла, сражаясь сама с собой, брела сначала по тёмному лесу, потом по светлым горам, на небе то и дело мелькала комета, державшая путь в созвездие Соловья. Царица всегда благоволила тем, кто был достаточно храбр, чтобы бросить вызов, в первую очередь, самим себе, своим самым потаённым страхам, своим самым заветным мечтами, своим самым жутким чудовищам.

***

Когда-то Лайла умела «нормально» общаться с людьми, хотя такого таланта за ней однокурсники не подозревали. Но им легко было говорить, в прямом и в переносном смысле, а ей — нет. Лес, окружавший родную деревню, если и шумел, то птицами и водопадом, в остальном он просто жил и дышал, и никого не трогал, если только к нему уважительно относились. То же касалось и жителей. Родители Лайлы и её друзья детства если смеялись, то заливисто и искренне, и если горе случалось среди пары линий домов, то все плакали вместе и навзрыд, не стыдясь никого и ничего, пока чаша тоски не становилась прозрачным сосудом, готовым к новому зелью жизни. В большом городе всё было по-другому. Люди улыбались одними губами, и от безразличной пустоты чужих глаз неизменно хотелось ёжиться; они говорили одно, подразумевая совсем другое; комплименты их были прекрасными цветами с ядовитыми, острыми, длинными шипами, такими опасными, что даже принимать их не хотелось; и если обещали встречу голосом патоки, нельзя было тешить себя надеждами, приглашали ведь не из искренних побуждений, и нельзя было такой жест назвать какой-нибудь вежливостью, поскольку она строилась на лжи, и её следовало обходить, чтобы глаза робко не светились, чтобы тот, кто давал ветреное обещание, не получил снисходительного морального удовлетворения… Нельзя было предлагать помощь — считали высокомерной. Нельзя было слишком часто отказывать в помощи — тоже дразнили и «поливали грязью» за спиной. О том, чтобы попросить о помощи, не шло и речи. Однокурсники были такими колкими и холодными, что Лайла, несмотря на Крио Глаз Бога, невольно ёжилась в их присутствии, сутулилась и опускала взгляд, обнимая саму себя в тщетной попытке хоть как-то согреться. Наставница не была такой, нет. Но Лайла, после нескольких лет жизни в столице, поняла для себя неприятный факт — она не могла довериться настоящему горожанину. По крайней мере, из Сумеру. Может, поэтому ей так нравилось проводить время с Путешественницей и Паймон, если получалось вовремя разобраться с домашним заданием — было в них обеих что-то непредвзятое и искреннее. Столица Инадзумы была скромна и немноголюдна, и в ней самой было достаточно тишины, чтобы Лайла, уставшая с дороги, уставшая от заполнений необходимых бланков на острове Рито, почувствовала, как раскрываются натруженные плечи и становится прямой спина. И багаж её доставили вовремя, и никто ничего не украл, и даже аренда жилья через местную газету не оказалась обманом, а ведь Лайла откликнулась на объявление ещё из Сумеру; благо, что в стране знаний имелась пара мест для добычи иностранных издательств. Деталей о сдаче в аренду помещения было мало, но Лайла всё равно решила откликнуться, и, как ни странно, не прогадала. Конечно, жизнь в столице не потянул бы кошелёк, но подвернувшийся вариант оказался в самых окрестностях, в Деревне Конда. Одна милая бабушка сдавала половину своего дома в обмен на небольшую месячную плату и помощь в огороде — они с Лайлой друг другу понравились. — Тебе повезло, — в старческом голосе была одна неприкрытая доброта, — какое-то время назад очень, очень нелегко было к нам попасть. Связи были нужны, да-а-а. И деньги. И, — тёмные глаза, окружённые густой паутиной морщин, с выражением посмотрели в сторону чужого Глаза Бога, — может… частью самой себя расплачиваться бы пришлось. Они сидели на деревянных ступенях перед скромным домом, и пар, поднимавшийся от разлитого на двоих горячего чая, путался в их волосах. Лайла отгоняла влагу от бабушки Каори невидимым и неслышимым куполом — он всегда становился очевидным только в случае опасности. Тёмно-синие сумерки свежо обволакивали солью и горечью, а у горы Ёго мерещились призрачные огни — всё-таки, много Инадзума выплакала слёз, да ещё не опустел её сосуд, и много здесь было смерти, даже больше, чем жизни. Чувство стихий не простиралось достаточно далеко, чтобы разглядеть призраков, но Лайла и не боялась. Ей и не такое виделось в волшебных лесах Сумеру. — Я рада, что мне повезло, — тихо сказала Лайла. — И мне повезло, — бабушка Каори широко ей улыбнулась. — Знаешь, какая это удача, моя дорогая, что на старости лет мне удастся пожить бок о бок с иностранкой? Жаль, конечно, — она деликатно прочистила горло, устремив живой и яркий взгляд изношенного жизнью лица в сторону горы Ёго, — что мне самой повидать мир не удалось, — и умолкла. Лайла посмотрела на неё с любопытством, поскольку фраза была очевидно не закончена. — Жаль, — повторила бабушка Каори. И хотя возраст не навалился на неё эхом старого горя, или страха, или потухшего гнева, Лайлу сильнее ударило запахом соли и горечи. Она подлила престарелой собеседнице ещё чаю и пододвинула ближе к старым рукам привезённые из Сумеру сладости. — Жаль, — ещё раз повторила бабушка Каори. И добавила, — но мне повезло, милая девочка… я провела эту жизнь достойно… а теперь здесь ты, иностранка — искренняя улыбка спряталась в складках губ, но тёмные глаза остались печальны. Направленные в сторону горы Ёго, они будто отражали блуждавшие огни неупокоенных душ. — Да-а… Мне… повезло. Когда бабушка Каори, как и все остальные жители деревни, оставила уличные светильники гореть во тьме, когда обе ушли спать, когда Лайла растянулась на футоне в своей комнате, где-то далеко завыли волки.

***

Инадзума любила свои законы и бюрократическую волокиту, и всё-таки после жизни в столице Сумеру Лайла не боялась ни бумаг, ни выразительной скуки в лицах клерков. По крайней мере, в них не было столько презрения к не самому набитому кошельку. Слишком мало оставалось людей, чтобы обходиться с ними, как с собаками. Было время, далёкое, ещё до поступления в Академию, когда Лайла верила, что весь мир для неё распахнут, что в сказочном дворце жизни многочисленные двери совсем не заперты — иллюзия рассеялась вместе с переездом в большой город. Даже наставница, бесконечно справедливая, начала по-настоящему обращать внимание на самую преданную ученицу только после того как та получила Глаз Бога. До этого события к Лайле окружающие чаще относились, как к дыму благовоний из курильницы — не пустое место, но взгляд не задерживался. Потом стало лучше, с ходом времени, и она из «деревенщины» стала в глазах некоторых «самородком», но её всё равно держали на расстоянии вытянутых рук, не желая заразиться ни бедностью, ни неспособностью надевать социальную маску, ни, в конце концов, лунатизмом. Много было выплакано тогда слёз, но разве можно было хоть что-нибудь сделать, кроме как тихо и жалобно скулить в подушку? Всё так далеко зашло, что Лайла в какой-то момент просто разучилась общаться. Жителей Деревни Кондо, преимущественно стариков и детей, это, впрочем, не беспокоило. Их доброта, умудрённая или, наоборот, наивная, отказывалась от предвзятого отношения, хотя Лайла была иностранкой. Ей помогали советами, её приглашали на чай, и разговоры за ним текли неторопливо и светло, как нежный ручей. Через них она, собственно, и поняла, что для успешного поиска работы требовались сертификаты, и даже для рыбной ловли требовалось удостоверение. На деле оказалось, что получить их не так уж и сложно; в сравнении с Академией, по крайней мере. Когда Лайла поступала на обучение в даршан Ртавахиста, пришлось несколько раз просить надёжных Пустынников, старых клиентов родной деревни, отправлять бумаги в секретариат и периодически о них справляться. И без небольшого подкупа бюрократов не обошлось, хотя Лайла, набрав максимальное количество баллов во время поступления, однозначно должна была получить стипендию. Даршан был слишком популярен. Что касалось сертификатов Инадзумы, только и стоило, что записаться, и не нужно было проходить никакие обязательные подготовительные курсы, и экзаменаторы, согласно слухам, никого не «валили». Слишком мало было людей на архипелаге, чтобы допускать подобное фривольное отношение. Ко всему прочему, уж кто-кто, а иностранцы не спешили стремглав в Инадзуму учиться. И местная библиотека была открыта для всех, маленькая, даже скромная, но практичная — из тех, в которых практически ни один том не пылился на полке. Лайла, из страха теоретической неспособности в скором времени платить за проживание, записалась сразу на несколько экзаменов для получения сертификатов: на кулинарный, на рыболовный и на тот, который помог бы найти самую желаемую работу. Учёба пошла легко, так легко, что недавнее прошлое в Академии показалось неоправданно страшным и тяжёлым. Не приходилось подолгу караулить необходимую книгу, чтобы законспектировать один только параграф в двадцать-сорок строк, не нужно было держать на столе этимологический словарь сложных терминов, которые никто никогда в жизни не использовал, не стоило судорожно вдалбливать в голову всевозможные форматы написания разных текстов и бесконечно освежать в памяти правила пунктуации, за несоблюдение которых можно было потерять несколько драгоценных баллов… Всё это не считалось в Инадзуме значимым. Люди учились и сдавали экзамены, чтобы получить работу, не более. Никто не хвастался своими знаниями, поскольку среди обычных людей, не принадлежавших к местной аристократии, куда больше ценились ловкие мудрые руки. И действия, нежели слова. Со вторым, после Академии, у Лайлы складывалось рвано и неловко, и вроде бессонница отступила, и лунатизм почему-то прекратился, и сил стало больше, но навык общения всё равно оставался ржавым и скрипучим. Но робость Лайлы и её некоторую стеснительность местные принимали за безукоризненную учтивость. А ещё, она больше не жаловалась, поскольку спала крепко, и сроки не поджимали, и за спокойствие её даже уважали. Лайла отвыкла от этого. Раньше она думала, что подобное отношение — подарок судьбы, не менее, поскольку как с человеком с ней в последние годы общались только Путешественница и Паймон, и их непредвзятая ласка казалась редким обильным дождём в сезон засухи. Порой, возвращаясь из библиотеки, Лайла ловила себя на мысли, хмуря брови, что Сумеру была к ней… несправедлива. Ведь как так получалось, что в Инадзуме, в которой, по слухам, правил жестокий Архонт, казнивший своих подданных за странные грехи, люди были добрее, чем на родине, в стране мудрости? Почему народ, недавно сам живший в тяжёлой бедности, охотно делился с Лайлой едой на своём столе и искренними улыбками? Разве мудрость не взаимосвязана с добротой? Может, просто у Малой Властительницы Кусанали не нашлось её для Лайлы? Может, она недостаточно молилась? Или в Сумеру доброта и мудрость являлись взаимоисключающими факторами? Получалось, что Лайла променяла «милость звёзд», помогавших уму и усердию, на добрых людей вокруг себя? Если так, она даже не жалела. У мудрости Сумеру плоды были горькими, и поливать их приходилось только слезами, а Лайле… надоело плакать. Надоело опускать взгляд и дрожать перед клерками, однокурсниками, наставницей. Она ни в чём перед ними не провинилась, чтобы с ней так обращались, и тоска, сопровождавшая её весь период обучения в Академии, между столицей Инадзумы и Деревней Конда, однажды в сине-фиолетовых сумерках переросла в горечь. И хотя она странным образом грела изнутри, Лайла не находила в ней утешения. И почему-то, когда осознание несправедливости настигло, в горле встал ком и захотелось плакать. Оказалось, Лайла никогда не была виновата в своём одиночестве.

***

После экзамена по получению рыболовного сертификата пошёл дождь. Он был совсем не таким, как в Сумеру, не струился ровными прядями с неба, не моросил нежными материнскими поцелуями, нет, его ветер выл, как голодное чудовище, и под его тяжёлыми лапами скрипело всякое дерево, живое и мёртвое. У дождя Инадзумы даже имелся свой собственный цвет, пурпурно-розовый — от туч, от молний, от обезумевших лепестков нежной сакуры. — Ну вот опять, — вздохнула незнакомка, с который они по счастливой случайности почти одновременно сдали работы и вышли на крыльцо. — Как же надоело мокнуть. Лайла с интересом взглянула на заговорившую с ней молодую женщину. Чужая одежда действительно не подходила к такой погоде, можно было легко простудиться. Странно было только, что незнакомка закрывала нижнюю часть лица, но при этом оголяла живот на манер Пустынниц в таком-то климате, не располагавшем к жаре. Может, дело было как раз в одежде, напомнившей о родине, или, может, доброта жителей Деревни Конда растопила в Лайле раскованность, но она, не подумав, сказала: — Если хотите, могу вас проводить. И сделала над собой усилие не потупить взгляд, когда незнакомка к ней обернулась. — А у тебя разве есть подходящий зонтик? — левая зелёная бровь иронично вскинулась, но взгляд собеседницы был дружелюбным, любопытным. — Что-то… вроде того, — храбро не заикнувшись и не опустив глаз ответила Лайла. И, заметив чужой скепсис, спустилась с крыльца, окружив себя ледяным куполом, звенящим, как хрустальные колокольчики. Под надёжным щитом даже голодный ветер не мог её коснуться, не говоря уже о воде, на лету затвердевавшей, падавшей о землю чьими-то потерянными слезами. — Ого, — незнакомка мигом спустилась к ней, и Лайла окружила её своей стихией. Они простояли так с минуту. Потом молодая женщина с уважением протянула руку. — Куки Синобу. Клянусь, ещё не встречала такой полезной способности. Лайла тоже представилась; потом осведомилась, куда проводить, поскольку щит надо было обновлять каждый определённый промежуток времени. И хотя путь до места назначения лежал не такой долгий, поговорить с новой знакомой удалось. Лайла узнала, что Куки обожала сдавать экзамены, таким образом коллекционируя сертификаты, и что даже училась в Ли Юэ, но, в отличие от многих других поклонников культа знаний, Синобу любила работать руками. Судя по всему, кем она себя в этой жизни только ни попробовала — Лайла сразу прониклась к ней глубоким уважением. — Я не хочу быть кем-то «конкретным», если ты понимаешь, о чём я, — резюмировала Куки. — Не хочу, чтобы меня определяло что-то одно. А ты, получается, решила начать всё сначала, раз переехала к нам? Стрелки так быстро были переведены на Лайлу, что она чуть не проморгала момент снова обновить щит против разбушевавшейся стихии. — Я… не знаю, — собственный голос зазвучал так же растерянно и потерянно, как в Академии. Лайла прочистила горло, стараясь взять себя в руки. — Нет. Я… я хочу… найти… саму себя. Начало… у меня есть. Понимаешь? Но с ходом времени… что-то случилось… и… я хочу восстановить это в себе. Снова найти. Хотя Куки не повернула к Лайле лица, продолжая идти вперёд, всё равно кожей чувствовался её внимательный, проницательный взгляд. Нисколько не осуждающий, всё ещё любопытный. — Наверное, это не считается за «начать всё сначала», — спешно добавила Лайла, испугавшись, что неправильно выразила свои мысли. — Но раньше я была… другой. И она мне больше нравится, чем та, которая есть сейчас. Я хочу вернуться к ней. Не знаю как, но… не в Сумеру. И поскольку она это выпалила не думая, то сама удивилась тому, что сказала правду. Несколько недель жизни в Инадзуме действительно поставили перед ней вопрос, стоит ли вообще возвращаться в Академию, когда появятся деньги на дальнейшее обучение, если ей было там так плохо. — Понимаю, — очень просто и не покривив душой сказала Куки. — Я как-то раз сама сожгла все мосты. Но у меня, в отличие от тебя, не было никакого «забытого начала», только бесконечное будущее. Значит, ты знаешь, что ищешь. А если знаешь, то найдёшь. Просто придётся потрудиться, — и добавила после короткой паузы, — в мире много возможностей. Иногда мы просто стучимся не в те двери… Но если найдёшь ту самую, перепробовав в процессе много чего, то поймёшь, что, оказывается, тебя там все заждались. — У тебя так было? — не без надежды спросила Лайла. — О, да, — в голосе Синобу почувствовалась улыбка. — Эта «дверь» меня удивила, конечно, но… я, — она даже неверяще усмехнулась, — я не ожидала… И пурпурный, как гроза, взгляд смягчился. — Но я не променяю её ни на что. Лайла задумчиво кивнула, пытаясь представить, в какую такую «дверь» надо было зайти, чтобы и её там, за ней, ждали, и чтобы она сама хотела бы остаться навсегда. У неё не получилось.

***

Через несколько дней, когда над горой Ёго сгустились тучи для новой грозы, в дверь дома бабушки Каори постучали. Сама хозяйка отсутствовала, потому что ушла поклониться великой сакуре и попросить пощадить её сад в сезон бурь, так что Лайле, сидевшей внутри с чашкой чая и книгой, пришлось открыть. С порога на неё уставился здоровенный парень, почти такой же огромный, как самые могучие Пустынники, кровь с молоком. За спиной у него болтался огромный двуручный меч. Лайла сглотнула, сжав кулаки, но взгляда не опустила. Собственный меч был недалеко, Глаз Бога находился при ней, а щит должен был выдержать. — Дарова! — просиял он во все клыки. — Нужна крыша? Лайла, продолжавшая глядеть на него очень круглыми глазами, медленно моргнула. — А… а у нас есть, — пролепетала. И ткнула пальцем вверх. На неё уставились. Лайла, тем не менее, если что-то и умела, так это таращиться, не мигая, в ответ. — Не подтекает, — добавила она. Здоровяк смотрел на неё с тем видом, как будто не мог решить, это он дурак, или она дура. — Босс, — раздался из-за его спины знакомый голос. — Ну я же говорила, что она не местная и раскладов не знает. Широкое по всем параметрам тело по-хозяйски схватили за шиворот и, не без громких возмущений, оттащили от входа. И, кажется, немного пнули. В дверном проёме возникла Куки Синобу. — Крыши, — философски заметила она, — бывают разные.

***

Лайла выросла в месте, тесно связанном с Пустынниками, поэтому прекрасно знала, как себя вести с маргинальными личностями, хотя по ней, наверное, нельзя было этого сказать. Разумеется, далеко не вся деятельность загорелых кочевников связывалась с чем-то тёмным и мрачным, но алгоритм поведения требовался, плюс-минус, один и тот же, поскольку культурный код клиентов её родной деревни был примерно одинаков, вне зависимости от конкретных личных принципов. Во-первых, стоило вести себя с ними безукоризненно вежливо, всегда здороваться, по возможности прощаться, непременно говорить «спасибо» и «пожалуйста», искренне просить прощения за предоставленные или предоставляемые неудобства и предлагать за них что-нибудь в компенсацию. Даже самые отпетые дети пустыни не решались сделать что-нибудь плохое жителям деревни, если те относились к ним с безукоризненным человечным отношением; у них не поднималась рука никому и ничему навредить, поскольку уважение стоит дороже моры. Во-вторых, не стоило в их присутствии излишне чесать языком, поскольку Пустынники в принципе не терпели излишнего словоблудия, и от того недолюбливали многих торговцев и учёных. В-третьих, не рекомендовалось проявлять любопытства к их делам, будь то бизнес, или что-то личное. В-четвёртых, если, например, Пустынники нанимались в качестве провожатых, следовало беспрекословно слушаться их, хотя важные вопросы, касавшиеся дела, приветствовались. Только в вежливой форме, разумеется. В-пятых, если ты их нанимал, то сначала требовалось выплатить аванс, а потом оставшуюся сумму до последней монеты моры — Пустынники, в отличие от торговцев, не меняли на ходу условия сделки, поэтому стоило уважать их стабильные цены. В-шестых, к ним не стоило опаздывать, если только критическая ситуация не задержала. В-седьмых, внутренние разборки между бандами, группировками и организациями касались только самих Пустынников. В общем, когда Синобу и Итто предложили Лайле сходить на задание от Гильдии Искателей Приключений, она уже знала, что к чему. Или думала, что знала — упоминание членов банды о Люмин и Паймон несколько выбили её из колеи. Она нервно сгрызла все ногти на пальцах, пока судорожно думала, соглашаться или нет, поскольку деньги действительно были нужны, а потом вернулась бабушка Каори, и Лайла выложила ей всё. — О, иди с ними, конечно, — старушка даже удивилась чужому замешательству. — Они так, хулиганят немного, но и помогают. Куки Синобу мы, например, хорошо знаем… Хорошая девочка, да. Жаль только, что из Храма ушла, но тут уж кому что. Жизнь одна, не надо её тратить на то, что не нравится, правда ведь? — Так они не… не бандиты? — Лайла, всё ещё бледная, впилась взглядом с бабушку. — Да не-е-ет, — скрипуче рассмеялась та. — Какие они бандиты! Настоящие бандиты — это Нобуси. Вот у них зачастую ни стыда, ни совести! А ещё эти, как их, Похитители Сокровищ! И хиличурлы. Банда Аратаки скорее клуб по интересам, я бы так сказала. Балагурят, детей развлекают, старикам помогают. Разве же плохо? Лайла всё равно, на всякий случай, поспрашивала ещё в Деревне Кондо и в столице. Ответ не изменился. Деньги были очень нужны. Она согласилась.

***

— Что-то ты какая-то молчаливая! — громко пожаловался Итто, не отвлекаясь от своего дела. Где-то неподалёку слышался треск стихии Синобу, её отбросило куда-то в кусты, и она из них выпутывалась. Лайла, щит которой безуспешно пытались прогрызть Волки Разрыва, бросила на него красноречивый взгляд. — Если я сейчас что-то скажу, — она, пыхтя, увернулась от ещё одного выпада, чтобы лёд трещинами не пошёл. Звеньк-звеньк-звеньк — кристаллы попали по противнику. Ощерившийся волк взвыл. — Вряд ли это будет что-то хорошее, — выдавила из себя Лайла, удачно ударив Волка мечом. — Так скажи плохое! — хохотнул Итто. — Что ты как не своя? Мы все в моей банде… Ай! А вот это было больно!.. Ну, кто хочет выхватить?! Она обновила щит, так что в Итто на этот раз не попали. Лайла не без злости пожелала треклятым собакам обломать себе все зубы. Кольцо из чужой стихии поползло по талии, и сразу же почувствовалась бодрость, как при начале боя. — Сияйте, звёзды! — воскликнула она. — С дороги! — рявкнула Синобу, появляясь в поле зрения. Лайла успела подзабыть, каково это, ходить на опасные поручения, хотя Люмин нередко брала её с собой бродить по джунглям. Наверное, именно поэтому в критический момент, когда до победы над дурацкими Волками оставалось совсем немного, пресловутая тварь налетела на неё, и Лайла, неудачно оказавшаяся на краю обрыва, полетела вниз. Но ей повезло, она успела вцепиться в скалу… а вот разогнавшийся Волк упал. Хорошо, что паниковать не хотелось. А ведь они с Синобу и Итто ещё даже до места задания не дошли, им поручили оттеснить группировку Нобуси. Немного охая, Лайла быстрыми рывками залезла обратно. — Живая? — поинтересовалась Куки. Она, опустив маску, что-то ела. — Да, — выдохнула Лайла. И осела на землю. — Эти ваши Волки… И замолчала, потому что по конкретной теме вежливый словарный запас закончился. Она и сама потянулась к дорожной сумке, чтобы быстро что-нибудь съесть. — Это хорошо, — заметила Синобу, дожевав. Кивнула в сторону, — а босс там, жука увидел. — А-а-а. — Ага. И вот так всегда. Его рисом не корми, только жуков подавай. Лайла невнятно кивнула, дрожащими пальцами разворачивая питу. — Между прочим, — продолжила Синобу, смерив собеседницу одобрительным взглядом, — на этот раз биться с ними было даже почти приятно. У тебя действительно очень удобная способность. А то, знаешь, когда мы с боссом вдвоём ходим, мне постоянно приходится его лечить, а потом есть, как не в себя… одни убытки, в общем. Сейчас передохнём немного, босс жука себе найдёт, и пойдём на Нобуси. — И добавила, заметив лицо Лайлы, — честное слово, они далеко не такие неприятные.

***

До Нобуси пришлось плыть брассом, и Итто чуть не утонул, и в Лайлу едва не попала молния, и Зеркальная Дева Фатуи непонятно откуда взялась, а так, в общем-то, да, Волки Разрыва действительно были хуже.