Променад по воде

Двоим лучше, нежели одному; потому что у них есть доброе вознаграждение в труде их: ибо если упадет один, то другой поднимет товарища своего. Но горе одному, когда упадет, а другого нет, который поднял бы его. Также, если лежат двое, то тепло им; а одному как согреться? И если станет преодолевать кто-либо одного, то двое устоят против него: и нитка, втрое скрученная, нескоро порвется.        Екклессиаст 4:9-12

       Лайла продолжала крепко спать без приступов лунатизма, ходить на задания с Синобу и Итто, таращиться на деньги, доставшиеся несколько болезненной ценой, платить по счетам и ждать экзамена на заветный сертификат, когда в дверь дома бабушки Каори опять постучали. Наученная опытом, она не сразу пошла открывать. С другой стороны, чувство стихий, используемое в закрытом помещении, не распространялось на пространство извне, так что всё равно пришлось подглядеть в приоткрытое окно. Там стояла девушка, ярко одетая, одна. Лайла подумала о жизни. Подумала о том, что Инадзума живёт по каким-то своим правилам, раз «бандиты» у них добрые, а из метафорических дверей стучат сами. Не без робости и старого привычного страха (в столице Сумеру подобные визиты, по её опыту, никогда не предвещали ничего хорошего) всё-таки пришлось пойти и открыть. — Привет! — ей улыбнулись так ярко, что Лайла даже заморгала, ослеплённая чужой яркостью, будто солнцем. — Меня зовут Ёимия! И я тут услышала, что ты из Сумеру, а я была в Сумеру, представляешь; я туда ездила, и со мной были Люмин и Паймон, и мы- И Лайла, не успевшая проморгаться, упала в дереализацию, а когда отошла, то они с пресловутой Ёимией уже были где-то между Деревней Конда и столицей Инадзумы, и у них с собой был чай и какие-то лакомства. — Так вот, ну и я говорю Люмин, а хочешь, я могу сделать специальный фейерверк даже для Архонта Сумеру, ну, если она захочет, а Люмин мне и говорит, что это отличная идея- Ёимия всё говорила и говорила, не умолкая, и Лайла, ещё немного «оглушённая», почти не слушала её, разглядывая собеседницу. Чужие слова заполняли пространство между обеими, и хотя их было много, слишком много, и от них кружилась голова, словно от какого-то терпкого дыма, на разговорчивую девушку падало закатное солнце, делая почти рыжими золотые волосы, и рядом с ней было тепло, как от домашнего очага. — Зачем такому солнцу, как ты, понадобилась луна? — вслух подумала Лайла. — Что? — осеклась Ёимия, переведя взгляд с заката на собеседницу. — Солнце?.. Что? Лайла, разомлевшая от чужого тепла, источаемого во всех смыслах от разговорчивой девушки, потеряла в своей дереализации, видимо, полдня. Едва ли помнился чужой монолог, он осел в голове расплывчатыми яркими образами красок, как от искромётных пышных фейерверков, и почти не помнилась ни дорога, ни как они взяли себе чай на вынос и сладости. Зато ощущение чужой тёплой ладони, державшей собственную, неизменно холодную, несмотря на перчатки, осталось. Лайла встречала людей, похожих на Ёимию, но во всех них была какая-то фальшь, словно от светил из фанеры, и их солнечный свет никогда не тянулся к холоду ночи. К общению с Лайлой никогда не стремились по-настоящему «тёплые»; всю прелесть её прохлады понимали чаще люди, связанные со знойной пустыней в жаркий полдень, иногда охотники по духу, знавшие, что несут с собой синие сумерки, но не… не солнечные. А Люмин тянуло к ней, потому что сама она была словно соткана из звёзд, так что кому, как не звездочёту было порой её понять, тихо, без лишних слов. — Ты ведь как солнце, — проговорила Лайла, застрявшая между реальностью и сном наяву, — так зачем тебе общаться с луной? Ёимия медленно моргнула и посмотрела на неё внимательно, немного наклонив голову вбок. Как ни странно, она быстро поняла, что Лайла имела в виду. — Я фейерверки делаю, — ответ заставил себя ждать добрую минуту. — И никакое я не солнце, — Ёимия усмехнулась, покачав головой. — Очень хотела им быть, если честно, и даже немного получалось. Но нет… Я фейерверк. А ты, получается, фея ночи. Мне про тебя рассказывали. Так вот… кому, значит, смотреть на мои труды, если не тебе? Лайла задумчиво моргнула. — Мне нравятся фейерверки, — тихо сказала. — Только я их почти никогда не видела. — Это потому что меня там, где ты раньше жила, по-настоящему не было, — кивнула Ёимия, и её губы приподнялись в маленькой скромной улыбке. — Но теперь ты с нами, так что обязательно увидишь. Я и для тебя фейерверк сделаю, если захочешь. До праздника ещё далеко… и будет у тебя свой салют, особенный. Синий, я думаю, и белый, и с золотыми искрами. Как эти цветы, который я видела… Лотосы… Как их там? — Нилотпала, — Лайла приобняла себя за колени. — Да! — просияла Ёимия. — Точно! Они ещё ночью цветут! Красивые такие! Я всё хотела семена для них купить, чтобы посадить где-нибудь в пресной воде, да только семян не нашла. Тоже, знаешь, вроде бы лунные цветы, а вроде как салют, цветут очень пышно, аж дух захватывает! И продолжила увлечённо рассказывать про флору Сумеру, хотя Лайла вовсе в этом не нуждалась. Ёимия, тем не менее, с таким пылом и восторгом делилась своим скромным приключением, что невозможно было не слушать и не улыбаться. Подумалось вдруг, как так получалось, что в Инадзуме, с её мрачной ночью, с её старым горем, с её безымянными кладбищами на острове, люди были гораздо добрее, чем в Сумеру, много-много лет не знавшей настоящего горя? Не потому ли, что настоящая мудрость — горький плод, что возможно взрастить только слезами и противоборством отчаяния и веры? Ёимия не была умнее учёнейших академиков, а слушать её было гораздо приятнее, потому что она раздавала себя всем щедро, не боясь таких глупостей, как плагиат или потеря престижа, и не боялась выставить себя в неправильном свете, потому что и сама была светом. Настоящим солнцем, а не фанерой. — А расскажешь местные легенды? — попросила Лайла. — Я слышала, у вас тут тоже… волшебный лес. — О-о-о! — обрадовалась Ёимия. — Это я с удовольствием! Ты представляешь, одну историю мне даже рассказала Люмин! Про девушку, которую в собственной семье подменил йокай! — А кто такой «йокай»? — задумчиво нахмурилась Лайла. — Я слышала только про óни, — потому что Итто очень, очень долго жаловался на бобы. Пришлось планировать свой сухпаёк так, чтобы туда не входили блюда, вызывавшие у него аллергию. — Я тебе всё-всё расскажу, — клятвенно пообещала ей Ёимия, даже положив ладонь на своё сердце для эффекта. И Лайла поверила; и перспективы долгого общения, к которому всё ещё не могла привыкнуть, не испугалась; и слушала Ёимию, пока звёзды не загорелись на небосводе. А пока та смачивала горло чаем, который пришлось подогреть, и ела сладости, Лайла и сама решила кое-что рассказать про свои любимые созвездия. И слушали её очень внимательно, с горящими, мечтательными глазами, в которых всё-таки было солнце, и Лайла подумала, как здорово было иметь возможность отражать, подобно луне, искреннюю доброту.

***

Ёимия однозначно являлась тем самым человеком-сокровищем для тех, кто с трудом заводил новые знакомства из-за робости, поскольку внезапно о Лайле знали в столице, внезапно о ней хорошо отзывались, и ей даже иногда делали маленькие скидки. — Моя компания — весь город, — очень просто ответила Наганохара на естественный вопрос, как так получилось. — Я всех знаю, меня все знают… Но есть кое-что также, что тебе стоит иметь в виду. И не продолжила говорить об этом, резко переменив тему, пока они не отдалились от стражников, принадлежавших к комиссии Тенрё. — Я работала вместе с повстанцами, — продолжила Ёимия тихо, когда ноги вывели их в сторону Деревни Конда, и потоки людей остались далеко позади. — Ты… не представляешь, какой здесь творился кошмар, когда объявили Охоту на Глаз Бога… Противников указа была больше, чем можно подумать, просто кто-то мог вести борьбу или как-то помогать, а кто-то нет. Так что не думай, моя популярность, она… ну, она была нужна. Как и радость. Так что пришлось поработать над тем и другим. Да и люди… они всё помнят, — и тяжело вздохнула. — Иногда я думаю, как такое вообще можно забыть? Простить? Архонт Сумеру не предавала вас. А мы нашей всё ещё… едва ли молимся. Какой смысл, если всё равно не слышит или если ей всё равно? Лайле вспомнился дождь Инадзумы, который выл в безутешном горе, рвал и метал в бессильной перед смертью ярости, бесконечно горький, солёный, как слёзы. — Ваша Архонт, по крайней мере, умеет признавать ошибки и раскаиваться, — заметила она. И в сердце кольнуло. Младшая Властительница Кусанали тоже была далеко от своего народа и потом снизошла к нему; да, не по своей воле держала дистанцию, но ведь разве она не могла начать бороться за свой народ немного раньше? Райдэн Эи боролась, только совсем неправильно, и много совершила ошибок, но в отсутствии попыток, пусть и давших только дурные плоды, нельзя было её упрекнуть. И каков итог? Малую Властительницу Кусанали любили, а Райдэн Эи — нет. Но народ Инадзумы, несмотря ни на что, нёс в себе и настоящую искренность, и одухотворяющую смелость, и чистую доброту, и великую мудрость, а народ Сумеру только и делал, что имитировал все эти качества, и чем выше в обществе стоял человек, чем богаче он был, тем дальше от него лежали они. Может, Лайла была не права. Она более, чем допускала это. Тем не менее, не получалось отказаться от сложившегося мнения, поскольку в столице Сумеру люди были, в основном, своенравны, алчны, заносчивы, холодны — порой казалось, один только театр Нилу являлся исключением, — а в столице Инадзумы всё было строго наоборот. А может быть, Дендро Архонт считала, что не все достойны доброты и благосклонности, раз Лайла нашла их в столице только у Путешественницы, неспособной пустить корни. Тогда, получалось, что или богу Сумеру было всё равно, или ей было не всё равно только на конкретных людей, в число которых Лайла не входила. За годы обучения в Академии она не раз сталкивалась и с унижением, и с гнетущим чувством стыда, и с отчаянием, но несправедливость… да, именно несправедливость стала для неё последней каплей. Какой толк молиться, если тебя никто не слышит? Какой толк молиться, если бог здесь, но ничего не видит? Райдэн Эи, например, видела, вот только глубоко, глубоко ошибалась в увиденном. А теперь раскаивалась. И Лайла догадывалась, что Электро Архонт собиралась оплакивать свои грехи ещё много лет. — Но разве она попросила прощения? — задала встречный вопрос Ёимия, вытянув собеседницу из мрачных мыслей. — Мне кажется, она считает, что недостойна, — не думая, ответила Лайла. — Её вой в каждой грозе… которая, кстати, несмотря на всю свою безудержную силу… не ломает дома, не уносит крыши… и даже, каким-то чудом, не мнёт цветы. Ёимия встала, как вкопанная, уставившись немигающим взглядом на землю. — Извини, — робко сказала Лайла. — Это… это просто моё мнение… Извини. Мне стоило промолчать. — Да нет, — долгую паузу спустя вздохнула Ёимия. — В том-то и дело, что… гроза раньше была другой. А это значит… что, возможно, — и осеклась. — Я всегда чувствовала, что Архонт повёрнута к нам спиной, — поделилась Лайла. — Иначе… в нас было бы больше того, что есть в вас, на кого Архонт всегда смотрела в упор. — Это чего же? — Единения, наверное. Или… или доброты и смелости между вами, детьми её земель. Ведь у народа Ли Юэ это тоже есть. Я слышала, как они скорбели о смерти своего Архонта… Значит, Моракс всегда был с ними, пусть и не рядом, и никогда от них не отворачивался. Ёимия смотрела на неё внимательным нечитаемым взглядом. — Папа мне всегда говорил, что некоторые вещи познаются в сравнении, — наконец произнесла она. — Наверное… я подумаю о твоих словах.

***

Лайле в ту ночь снились залитые солнцем джунгли, ласковые и тихие, и хотя они были родным домом, в сердце не теплилась радость. — Мне нужно было уйти, чтобы получить вашу любовь? — с болезненным, мучительным вызовом спросила она у пейзажа, чувствуя в нём волшебство, в котором ей отказывали, когда так отчаянно в нём нуждалась, настолько отчаянно, что в самое тёмное время пришлось расколоть себя надвое, чтобы стать и человеком, и чудом. Ведь как так получилось, что другим светило солнце, что другим улыбалась удача, что другим лес открывал тайные волшебные тропы, а ей нет; ведь как так получилось, что она сама себе придумала светило изо льда; как так получилось, что отреклась от удачи, рассчитывая только на свои силы; как так получилось, что где другие шли по ясному пути, она продиралась сквозь чащу — и плакала, чувствуя себя покинутой и брошенной, и молилась, и другим всё равно везло чаще и больше, хотя Лайла трудилась, не покладая рук? Если судьба была такой, холодной и беспристрастной, как можно было ей не возражать? И вдруг небо побелело над зелёным пейзажем, и даже во сне стало будто бы холодно. Вот только Лайла этого не почувствовала. Крупные снежинки упали к ней на шапку ласковой ладонью уставшей многодетной матери. Горечь в груди притупилась, как дешёвый кухонный нож, погасла из костра до еле тлеющих угольников. Да, топку сердца надо греть совсем другим, отнюдь не гневом, даже если он был оправдан. Когда Лайла проснулась, щёки немели от пролитых когда-то во сне слёз.

***

А потом Ёимия представила её ещё одному тёплому человеку, вот только он грел, скорее, как печь, и хотя обдавал жаром, почему-то хотелось не спать, а преждевременно пообедать. — Так ты и есть наша новая достопримечательность? — доброжелательно поинтересовался Тома, поставив руки в боки. Лайла чуть не стушевалась, но вовремя взяла себя руки. — Да, — голос прозвучал всё равно слишком застенчиво, но нельзя же выигрывать во всём и всегда. — Симпатичная, — он подмигнул. — Приживёшься. — Она уже, — Ёимия покровительственно похлопала Лайлу по плечу. Есть хотелось сильнее с каждой секундой, хотя с завтрака прошло всего три часа. Может, таково было влияние обладателей Пиро Глаза Бога на своих полярных противоположностей. — Между прочим, Лайла много трудится, — бодро заявила Ёимия, — работает, не покладая рук! Вчера помогла мне с неводами для стариков, а у неё и рыболовный сертификат есть, между прочим, а ещё она недавно на кулинарный сдала, так вкусно готовит, ты даже не представляешь, а ещё на Нобуси с Итто и Синобу уже семь раз ходила, и там Фатуи были, и весь наш бестиарий теперь пересказать может, и вообще, так славно, что она к нам приехала! — и ещё по-хозяйски похлопала новоиспечённую подругу по спине. У Лайлы создалось впечатление, что её или рекламируют, как товар, непонятно зачем, или и вовсе сватают. Тома, она знала по слухам, был кем-то сравнительно важным в Инадзуме, так что надо было быстро выпутаться из чего-то непонятного, во что её втягивали. — Ёимия очень добра ко мне, — Лайла покрылась румянцем от запоздалого осознания потока комплиментов. — Я просто стараюсь быть хорошим человеком, полезным обществу. — И добавила, — мне очень нравится Инадзума и её люди. — Ну, это самое главное, — просиял Тома. — А, говорят, ты и на Волков Разрыва ходила? Лайла против воли немного помрачнела. Дурацкие клыкастые твари со своими этими самыми. — Да, — и это прозвучало очень холодно. — Их поубавилось в численности. — И что, с Зеркальными Девами Фатуи сталкивалась? — как будто невзначай поинтересовался Тома. Лайла ещё сильнее помрачнела. — Тоже да. — И как они? — Тома всё гнул свою линию и вообще не сдавался, хотя тон Лайлы должен был поставить точку. Она смерила его многозначительным взглядом. — Вы знаете, господин Тома, я бы не советовала вам с ними встречаться, — холодно предположила Лайла, — они не выглядят как кто-то, кто был бы заинтересован в браке. Впрочем, и женщины их не интересуют, только Снежная… не то, что бы я интересовалась. Ёимия хихикнула в кулак, отлично увидев секундную растерянность Томы. Да-да, Лайла иногда умела использовать иронию в необходимых целях, и ей даже нравилось. В конце концов, от робкой застенчивой девушки, как от юного нежного цветка, не принято ожидать шипов. Тома, тем не менее, намёк остановиться с вопросами проигнорировал. Наоборот, его глаза с большей пристальностью и большим азартом сосредоточились на Лайле. — Глядите-ка, какая Сумерская роза, — насмешливо, но без намерения обидеть, хмыкнул он. — Кусаться у нас научились или на родине? — У вас коренные зубы не в Мондштате выросли? — сухо осведомилась Лайла. — О-о, неплохо, — и он рассмеялся, взворошив свои волосы на затылке. — Не один я, значит, выполняю домашние задания, м-м? «Ну чего он ко мне прицепился!» — раздражённо подумала Лайла, которую уже всерьёз начал одолевать голод. — Юлите и вертитесь, как кружащий пиро, честное слово, — фыркнула она. И добавила, — гриб такой. Плесенник. С симпатичной шляпкой. Всего доброго. И, схватив Ёимию за локоть, потащила её к ресторану. Та даже шокированно промолчала от проявления лидерской инициативы, но Лайла так хотела есть, что уже не могла больше терпеть. — Ну-у-у, — начала Ёимия неуверенно, когда им обеим уже принесли тонкоцу рамен, — ты… хорошо пообщалась? — О да, — ответила Лайла, пытаясь получше схватить палочками лапшу, — но то ли он, то ли ты, то ли вы двое… так зверски есть захотелось! — и смущённо посмотрела на Ёимию. — Извини, пожалуйста, если я тебя обидела. Но, правда, я как оказалась между вами двумя, так голод схватил! Ёимия, моргнув, громко расхохоталась, запрокинув голову. — Это всё Тома! — у неё из глаз даже слёзы брызнули. — Дело не… аха-ха-ха, не в Пиро Глазе Бога, аха-ха-ха… Он… у-уф, не могу… Он всегда в этот день недели на обед маринует мясо! И никогда, аха-ха-ха, ни-ког-да, аха-ха-ха… не моет после этого руки так, как следовало бы! И он это прекрасно знает! — и взвыла от смеха, и Лайле самой стало очень, очень смешно, ведь есть её потянуло именно мясо.

***

Когда они снова встретились с Томой, Лайла пахла сумерскими пряностями, потому что, получив деньги после поручения Гильдии, удачно побаловала бабушку Каори и всю Деревню традиционными сладостями своей родины. Встретились они втроём с Ёимией у входа в город, и Тома сразу принюхался. — Ты меня выдала, предательница, — шутливо пригрозил он Наганохаре. Ёимия, жевавшая домашнюю пахлаву, пожала плечами. — Хочешь? — предложила Лайла. — Мне зарплату дали, я всю Деревню угощала. Он взял, попробовал, ему понравилось. — Аппетит, конечно, не принято портить перед едой, — резюмировал, — но, вообще-то, очень вкусно, и большое спасибо. — А мы идём есть? — Лайла немного испугалась, потому что не так много взяла с собой денег. — Да-да, и не надо ни о чём беспокоиться, — Тома ей подмигнул. — Ты ведь, оказывается, подруга дорогой нашему сердцу Путешественницы. А мы и не знали, если бы не спросили кое у кого. Люмин мы любим, Паймон тоже. Так что было бы правильным представить тебе ещё одного их близкого друга, верно? Более, чем уверен, эти две кочевницы были бы недовольны нами, если бы узнали, что ты пребываешь тут, так сказать, в социальной изоляции. Не так ли? — Разве Люмин и Паймон знают, что я здесь? — нахмурилась Лайла. Она попрощалась бы с ними, было бы у неё больше смелости в тот страшный переломный момент, но тогда сил хватило только на прыжок и свободное падение. Да и потом… столько людей их всегда окружало. Лайла никогда не претендовала на что-то большее, чем драгоценные крупицы времени. — Пока нет, — Тома скрестил руки груди, и вид у него был почему-то… слишком понимающий. — Они в Фонтейне сейчас, насколько мне известно. Наверняка снова ввязались в государственные дела, так что пока безвылазно бродят там. — Понятно, — Лайла робко улыбнулась. — Я рада за них. Значит, она в любом случае не смогла бы попрощаться. И хорошо. Следовательно, и корить себя ни за что не стоило. — Не уверен, есть ли с ними кто-то из Сумеру, — добавил Тома. — Или они там уже новых друзей нашли. Ты их знаешь, никогда не сидят на месте. — Это верно, — подала голос Ёимия, улыбаясь. — Вот уж у кого талант заводить знакомства и находить хороших людей, правда? — Кто бы говорил, — миролюбиво фыркнул Тома. — На себя посмотри, между прочим, — рассмеялась Ёимия. А Лайла стояла рядом с ними и думала, что не было ничего странного в том, что люди тянут ладони к теплу. И её не удивляло, что Люмин и Паймон, словно два метеора, летели сквозь весь Тейват, затрагивая все значимые струны душ. Но на границе сознания и подсознания голос шептал: «А зачем людям сходиться с тобой? Что даст им ночь и холод?». И Лайла не знала ответа.

***

Ужин с ещё одним старым другом Люмин прошёл хорошо. Лайла старалась изо всех сил быть приветливой, и Камисато Аяка тоже, но сама изюминка, то самое чувство прекрасно проведённого времени… этому обе были обязаны Томе и Ёимии. Не было неловких пауз, смятения за столом, неправильных тем, интонаций и прочего. И Лайла знала, что Аяка тоже это прекрасно видела. Порой другая владелица Крио Глаза Бога бросала на чужестранку взгляд, в котором отчетливо читалось восхищение адептами противоположной стихии, а ещё лёгкая, светлая тоска от осознания, что им, представительницам холода, никогда, при всём желании, так не смочь. И Лайла смотрела в ответ коротко, кротко, не менее выразительно, телеграфируя мимикой и телом: «кому, как не таким, как мы, таких, как они, по-настоящему ценить». А потом Ёимия пошла домой. И Тому послали вперёд с мягким «мы с Лайлой вместе дойдём до дома, она меня проводит». Первое время шли тихо. Луна висела большая и яркая, сутки до полнолуния, и блестел опавший цвет сакуры, и светились молчаливые статуи кицунэ, пока две девушки неторопливо взбирались на гору Ёго, окутанную старыми тайнами, покрытую святилищами забытых богов. — Порой так невыносимо быть рядом с ними, — вдруг тихо заговорила Аяка. — Я знала, ты поймёшь меня, как только я тебя увидела. Ты тоже луна. Она задрала голову вверх, и её волосы засветились под серебряной дорогой, уходившей ввысь. — Тебя очень любят в Инадзуме, — не менее тихо ответила Лайла. И пусть хотелось говорить в сторону Аяки «вы», было бы невежливо отвергать подарок равноправного общения. — А я сбежала из столицы Сумеру, потому что, в том числе… меня там никто не любил. Ты не… настолько одинока. И это… очень, очень здорово. — Я знаю, — печально улыбнулась Аяка. — Но сердце это почему-то не греет. Вот тебе, было ли когда-нибудь тепло? После того, как ты получила Глаз Бога? Лайла покачала головой. — Что-то… близкое к этому… наверное, только с Люмин. — Именно. Но ещё, — Аяка замешкалась, — иногда мне кажется, что если настоящее тепло, не просто звёздное, коснётся меня, я просто… растаю. — Мне это не так страшно, — кротко улыбнулась Лайла. — Тогда вода уйдёт в деревья, и я буду с ними. — Не хочу ничего давать ни юмимэру, ни отоги, ни аралиям, — нахмурилась Аяка. — Может, и не дашь, — оставалось покладисто согласиться. И они ещё какое-то время шли молча. — Ты, говорят, можешь узнать будущее по звёздам, — снова заговорила Аяка. И остановилась, посмотрев на Лайлу открытым, ранимым взглядом. — Я бы хотела узнать… встречу ли я кого-нибудь, кто не только меня поймёт и пригреет, но и… останется рядом. Лепестки сакуры сыпались на неё нежными поцелуями, и сама принцесса клана Камисато выглядела так прелестно, так нежно, несмотря на всю свою опасность, что Лайла и без вычислений знала, что однажды такой человек встретится с ней, прижмёт к себе и больше не отпустит. — Могу рассчитать личный гороскоп, — только и оставалось честно ответить. — Я умею… да и приезд мой сюда… он за этим. Я изначально подалась сюда в надежде работать в местной газете, занимаясь гороскопом. Но тебе рассчитаю личный, совсем личный, подробный, если хочешь… На месяц, на год… И натальную карту. Мона из Мондштата ими не занимается, потому что трудоёмко вручную и не так прибыльно… Но, если хочешь… Аяка взяла её за руку, заглянув в чужие глаза пронзительным, печальным и отчаянным от одиночества взглядом. — Очень, очень хочу.

***

После очередного поручения Гильдии, взятого на троих с Синобу и Итто, Лайла, уставшая, немного пожёванная Волками, всё ещё мокрая (опять пришлось плавать брассом и немного тонуть) грела ладони о миску с горячим тонкоцу раменом, когда к ней рядом подсел Тома. Вид у него был задумчивый. — Госпожа попросила зайти тебя завтра, если получится, — сказал он вместо приветствия. — С ней всё хорошо? — встрепенулась Лайла, накануне передавшая натальную карту. За подробным гороскопом на год она всё ещё корпела. — О, да, — хмыкнул Тома. — Госпожа пребывает в прекрасном расположении духа. С самого отбытия Люмин не видел её такой бодрой и взбудораженной. Неплохо вы тогда прогулялись, не правда ли? — Я тебе ничего не скажу, — быстро и решительно заявила Лайла. И попыталась отодвинуться на стуле. Тома звонко рассмеялся, запрокинув голову. — Мне, конечно, любопытно, но куда больше радует, что ты готова хранить её секреты. — Секрет, если его не хранят, это слух и сплетни, — нахмурилась Лайла. — Тоже верно, — легко согласился Тома. И вдруг добавил, — знаешь, мы с тобой очень похожи. Только твой щит, думаю, будет получше моего. — Откуда ты знаешь? — Лайла даже обернулась. — Поспрашивал, — он пожал плечами. — Ходил пару раз на магов Бездны с Синобу и Итто. Они к тебе очень хорошо относятся. В банду бы пригласили, если бы знали, что ты точно этого хочешь. Лайла промолчала. — Но это неважно, — снова заговорил Тома. Его светло-зелёные глаза будто пытались высмотреть самую суть своей собеседницы. — Я знаю, каково это — осваиваться на новом месте… и, в целом, могу предположить причины, по которым ты оставила свой родной дом, без необходимости поднимать конкретную информацию. — И? — И я думаю, что тебе необходимо начать пользоваться новыми связями, если хочешь пустить здесь корни. Лайла опустила взгляд в свою миску. — Я маленький и слабый потерянный человечек, — тихо-тихо сказала, — который только и умеет, что защищаться. Не атаки, а одни контратаки. И у меня в жизни… было только два смелых момента. Тот, за который я получила Глаз Бога, когда возразила преподавателю и не отступила… и когда приехала сюда. Ну и зачем я вам? Чужая дурочка, которая никак не разберётся, кто она, трусиха или авантюристка? Тома вздохнул, скрещивая руки на груди. — Я и сам порой не знаю, трус я или авантюрист, — и усталость в его голосе звучала очень искренне. — Но, знаешь что? — он тронул её за локоть тёплой, тёплой ладонью, и Лайла повернулась ему, словно цветок к солнцу, невольно, доверчиво. И улыбался Тома так мягко, что сердце дрогнуло. — Это абсолютно не имеет значения, — сказал он, — считаешь ты себя той или другой. И не имеет значения, что о тебе думают посторонние, потому что мнения переменчивы как погода весной. Важны действия. И даже если урожая не будет несколько лет подряд… однажды придут плоды. И тебе будет вкусно и легко пожинать их. — Легко тебе говорить, — сглотнув вставший в горле ком почти пролепетала Лайла. — Ты… ты тёплый… Сама судьба к тебе тянется; и на дороге жизни, через периоды, даже долгие, одни костры, где обязательно ждут. А я… я Крио, — её голос окреп, — и если сами себе не урвём, никто не даст, и никто не утешит, и всегда ты один, на своей луне, бесконечно красивый… и… и прокажённый! Это вам дано набирать себе много, брать от жизни всё, а нам хоть бы одного человека, кому действительно не всё равно, кто поймёт, и руку не отпустит, и… Из горла вырвался предательский всхлип, и она вдруг расплакалась, спрятав лицо в ладонях. В Сумеру, кроме родителей и односельчан, никто к ней никогда не был по-настоящему добр, а Люмин и Паймон, два метеора, не считались, так почему же горечь, и тоска, и отчаяние настигло в Инадзуме, где, казалось бы, никто не должен был её ждать, но где встретили с таким радушием? Лайла так безутешно плакала, что даже не заметила, как Тома расплатился за неё, и взял на вынос недоеденное, и проморгала момент, когда они оказались вдали ото всех, и что под слезами и ладонями оказалось плечо, повёрнутое к лицу так, чтобы на него было удобно облокотиться. Она плакала и плакала, дрожа от накатившего бессилия, а вокруг были тёплые руки, гладившие по голове, по спине, как кого-то, кто заслуживал ласку. — Ничего, ничего, — бормотал Тома, — выпусти из себя, я здесь, и никому ничего не скажу… поплачь ещё… а потом я тебя чаем напою… всё будет хорошо, честное слово, всё будет хорошо… Натерпелась, а больше терпеть не надо… Растай, соберём твою воду, а потом сама придумаешь, какую изморозь пустить… хоть бы даже и фруктовый лёд… Всё хорошо, всё будет хорошо… Лайла цеплялась за него, как утопающий за спасательный круг, и дрожала от всхлипов, и очень хотела верить, но пока всё ещё не могла. А потом Тома вытер её слёзы носовым платком и кротко, как ребёнка, поцеловал в лоб, и она, обессилевшая, разомлевшая от чужой доброты, с облегчёнными плечами, согласилась пойти с ним выпить чаю. Протянуть холодные руки к спокойному огню.