Дело генетики

      

Особняк, ночь

      Дима выпроваживает всех спать раньше детского часа. Оставшись наедине с кухонными часами, он проводит ладонями по рваным джинсам. Хочет достать из холодильника припасенную бутылочку кавы, но не достает, потому что помогать своему противнику горячительным было бы верхом глупости.       Вместо этого он отправляется в ванную и не спеша моется. Надевает тонкую светлую футболку и легкие штаны. Смотрит в отражение. Вот. Пахнет как надменность, выглядит как бог, волнуется как девственница.       Нет, девственность он давно потерял, еще в подростковом возрасте. Кажется, когда ему заявили о его бесправности, в этот день. Тогда же он почему-то решил, со всей молодой горячностью, что до брака обязан попробовать все виды интимной связи, доступной человечеству. В браке же будет скучно. Теперь он многое умеет и умеет блестяще — отличник как-никак. Но еще ни один его партнер не был столь хорош, чтобы заставить его сердце хотя бы немного подрагивать в нетерпении.       Дима подходит к дубовым дверям кабинета. Туда он никогда не заходит, хотя муж всегда оставляет двери приоткрытыми. Полоска света скользит на ноги, приглашая войти, но Дима медлит, собираясь с мыслями. Он много преступников повидал. Много допросов провел и выдержал. Но там все получалось благодаря его нежеланию сдаваться, верно?       — Я не кусаюсь, — слышится спокойный голос, — если не попросите.       Дима фыркает. А когда входит, не успевает сдержать изумленного вздоха. Его муж сидит за фортепиано и чинит клавишу. Не то чтобы соседство мужа и фортепиано как-то удивляли…       — Нет, я не умею играть. Оно для красоты, — отвечает муж на вопрос, который Дима не сформулировал. — Многие репетиторы пытались меня научить, но безуспешно. Вероятно, я конченый болван.       — Твои логические выводы опять нелогичные, — говорит Дима, чуть дергая бровью. — Просто учителя должны быть чуть внимательнее кукушки. Ты тот тип людей, которым достаточно мотивации, чтобы сбацать Шопена. Не комплимент, просто факт.       Муж отвлекается от клавиши и заинтересованно смотрит на Диму:       — Вы так считаете?       — Лучше застрелиться, чем выйти замуж за посредственность.       — Вы меня толком не знаете.       — Мне это не требуется, чтобы отличить зерно от плевел.       Муж в задумчивости возвращается к ремонту, и Дима пользуется тишиной, чтобы оглядеть кабинет. Рабочий стол посередине. Справа — книжный шкаф до потолка. Слева — камин, два кресла, фортепиано. Над камином картина с хвойным лесом — рамка, в отличие от остальной мебели, светлая. Скорее всего, подарок. Это обнадеживает. У его загадочного супруга есть дарители.       Пожалуй, во всем доме Диму смущает только его обезличенность. Весь интерьер подобран со вкусом, но без души, как в пятизвездочном отеле. Никаких личных вещей, глупых побрякушек из путешествий, спешно спрятанных подарков от бывших любовников. Ну хоть что-то, что намекало бы на прошлое.       Дима замечает внимательный взгляд на себе.       — Почему вы никогда не называете меня по имени? — спрашивает муж, сверкая голубыми глазами.       — Я не знаю твоего имени.       — Агент разведки не разведал информацию о собственном супруге?       — Я нашел много талантливо написанных документов, — кивает Дима. — Твоя биография выглажена так, что хоть на стол стели. Я в нее не верю.       Муж слегка склоняет голову вбок, анализируя мимику Димы.       — Каждый имеет право на темное прошлое, — Дима садится на кресло напротив и закидывает ногу на ногу. — Я-то по жизни двигаюсь с людьми, которые подделывают паспорта. Меня больше интересует, как тебя угораздило со мной связаться. Ты почему взял замуж агента разведки, объясни мне?       Муж задумывается.       — А кто бы не взял? — наконец отвечает он. — Это даже звучит обалденно.       Дима давит улыбку. Вообще-то он не хотел рассказывать о своей настоящей работе, но во время выбора свадебных салфеточек к ним залетели грабители. Было забавно наблюдать, как вытягивается лицо будущего супруга, пока Дима достает из яркой сумки-бананки пистолет.       — Я бы хотел, чтобы вы подарили мне новое имя, — говорит муж. — Мне не нравится ни одно имя, которым меня называли.       — Хорошо, Бэкхем.       — Дима.       — Ладно, зануда. Будь я твоим папочкой, я бы назвал тебя Демид.       — С греческого это переводится как «мысль бога», — мгновенно соображает муж и поднимает взгляд. — Какая именно мысль?       Дима одаривает его фирменной улыбкой. Муж немного думает.       — Я согласен, — говорит Демид.       — Чудно, — хлопает в ладоши Дима. — Теперь мы можем перейти к части, где ты проигрываешь спор? Не терпится увидеть твое растерянное лицо.       — Судьба моя печальна, — усмехается Демид. — Но я попробую ее обмануть.       Дима успешно скрывает дрожащее предвкушение, когда муж идет к камину, нажимает кнопку под основанием столешницы, и картина на стене открывается. Дима мгновенно запоминает код, который вводит Демид на табло сейфа, чтобы достать…       — Это что, — говорит Дима, — мячик для пинг-понга?       — Похоже, что так, — Демид подбрасывает белый мяч в руке.       — Предупреждаю, я хреновый игрок.       Демид садится в свободное кресло, чуть расставив ноги. Дима стойко удерживает взгляд на его лице. Всеми силами.       — В университете альф тоже готовят к женитьбе, — сообщает Демид, рассматривая мячик так, будто в первый раз видит. — Если вас дрессируют быть послушными и уметь готовить зразы, то у нас обучение… ну, более специфическое.       — М-м-м…       Он не может задать осмысленный вопрос, потому что знает ответ.       — Нас учили, как правильно ухаживать за вами в период течки, — Демид бросает взгляд исподлобья. — Что делать в случае, если под рукой не оказалось лубриканта и пробки. Как внушить чувство безопасности. Как правильно утолять ваше желание.       — И как выглядел процесс обучения?       — В основном теоретически. Предмет вела старая карга, которой не было дела романтики, поэтому я до последнего считал, что уход за омегами — это что-то типа медосмотра. Но в целом знания неплохие.       — Ты уверен, что ее информации можно доверять?       — Я проверял ее на практике.       Дима чувствует всполох в груди, но усмехается:       — И где же твои практиканты сейчас?       — Оказалось, помимо секса с людьми еще надо разговаривать, — Демид улыбается, наблюдая за его эмоциями. — Ужасное обстоятельство.       — Но со мной-то ты общаешься.       — Да.       Взгляд у Демида внимательный. Дима на секунду даже сомневается, осталась ли на нем футболка.       — Ну и… — он пальцем рисует круги на подлокотнике. — Что там за способы, в этих ваших альфа-мачо-пикчу-учебниках?       — Все сводится к одной мысли — у каждой омеги есть слабость.       Демид выразительно смотрит, и Дима хмыкает.       — Ты уверен, что моя главная слабость — это голос? Отчего же я не кончаю последние пять минут разговора?       — Не голос, вероятно, — Демид и вправду задумывается. — Тут что-то ещё. Возможно, интонация или то, что человек произносит. У вас довольно натренированный слух, и вы легко замечаете мои эмоции, когда я что-нибудь говорю, но… Эмоции — это тоже не то. Теряюсь в догадках.       Дима молчит, вырисовывая пальцем знак бесконечности.       — Зачем тебе шарик для пинг-понга? — спрашивает он, когда молчание затягивается.       — Если вы читали мою биографию, вы знаете, что я выпускник сельского католического интерната. — Демид крутит гладкий пластиковый мяч в руках. — Этот факт правдивый. Заведение потрясное. Чтобы приучить нас к порядку, штрафы за непослушание выдавали в виде шариков. Когда шариков набиралось много, их бросали в нас, предварительно обмазав перцем. Аллегория на камни Моисея.       — Господи…       — Вот его-то в католической школе и не хватало, — хмыкает Демид. — Обычно в нас кидали красные мячики, но я держу белый. Это почти «кол». Раньше оценки «кол» не существовало, ее придумали для меня.       — Вау, — глаза Димы зажигаются. — Что ты сделал?       Демид морщит нос:       — На уроке духовности нас приучали бить вас розгами, если вы подумаете о грехе. Потому что омеги грешные, и альфы тоже, но мы менее грешные, потому что можем бить людей розгами. Ну, я так понял. Поэтому заявил, что не собираюсь слушать старых идиотов, которым никогда в жизни не дрочили. Сказать, что меня отодрали, не сказать ничего.       Дима сочувственно мотает головой. Его обучение тоже было допотопным — нет ничего более унизительного, чем учиться готовить борщи для альфы. Почему именно борщ всегда? Дима его теперь принципиально не ест.       Демид встаёт, чтобы закрыть приоткрытую дверцу сейфа — он педантичен до невозможности. Раньше Дима думал, что он маньяк, но всё намного хуже — он воспитанник чужой церкви.       — Я был зол на вас, потому что боялся, что вы окажетесь безвольной куклой, которую надо обхаживать как собачку. Я потерял к вам всякий интерес, еще не узнав вашего имени. И в университете специально пропускал занятия по вашему воспитанию, кроме пар старой карги, потому что она мне показалась умной.       — Где ты этого понабрался? Неужели твой омега-родитель был таким бесхребетным? Судя по биографии, твои мама и папа такие рокеры…       Демид грустно улыбается:       — Здесь я солгал. У меня нет родителей, я вырос в польском приюте. Не знаю, зачем я их так расписал… Просто… не знаю.       — Ты мог бы мне сказать, между прочим, — обиженно бормочет Дима.       Под кроватью у него лежит охуенный столовый набор, купленный для предполагаемой мамы Демида.       — То, что вы агент разведки, вы мне тоже не собирались говорить.       Дима фырчит как лис:       — Вот именно. Мне все еще неясен мотив. По-чесноку, зачем тебе муж? Для поддержания репутации? Злодейский бизнес-план?       Дима сканирует лицо Демида, но тонет в его абсолютном спокойствии.        — Я одинок, вот и весь план, — разводит руками Демид. — У меня были попытки ужиться с другими омегами, но все они, как назло, соответствовали тому, что говорили в школе: забитые, готовые к ударам розгам…       В глазах Демида появляются смешливые морщинки:        — А потом я пришел к вам на смотрины, и вы ударили своего братца подносом, потому что тот назвал меня белобрысым уродом. И я подумал, что жизнь еще продолжается.       Дима скромно улыбается — те смотрины прошли блестяще.       — Код от сейфа запомнили? — вдруг спрашивает Демид. Дима строит невинное лицо. — Запомнили. Там лежит разрешение на развод. Заберите его.       — С чего такая милость? — поднимает брови Дима и смотрит на часы. — У тебя еще десять минут.       — Мне будет приятнее, если вы отдадитесь по собственной воле.       Дима прищуривается, и Демид прищуривается в ответ.       — Ты такой опездол, — сообщает Дима. — Как твой будущий супруг вывезет этот грузовик нахальства?       Демид садится на корточки перед ним, и уверенность Димы растворяется на вдохе. Наверное, дело в запахе альфы. Демид пахнет чистым постельным бельем. Интересно, он спит на шелковых постелях или на хлопковых? У Димы в спальне горничные заправляют только в шелковые.       Ладно. Ладно-ладно. Демид заслужил хотя бы объяснение. Он хороший мужик, просто…       — Я хочу выбрать человека сам, понимаешь? — мягко говорит Дима. — Ты не мой выбор, чужой. Это меня беспокоит.       — Я бы очень хотел, чтобы меня хоть раз выбрали, — улыбается Демид.       Он старается говорить добродушно, но Дима видит холодные глаза мальчика, которого так и не забрали из приюта. Эти глаза отчаянно хотят тепла, а потому опасны.       Дима впервые думает, что он тоже не подарок. Муж просто не осознает, какими опасностями себя окружил. Нормальный супруг из нормальной семьи попросил бы Диму бросить разведку. Так делает семья. Знает ли Демид, что такое семья?       В приступе необъяснимой нежности Дима касается ладонью его щеки. Демид замирает на секунду, но потом закрывает глаза и жадно подставляется под маленькую ласку. Его надо почаще обнимать, тактильный голод опасен. Дима читал про это. Правда, в статье про доберманов, но не суть.       — Сдаюсь, — наконец говорит Дима. — Но я всегда могу развестись, верно?       — Угу…       — Могу забрать бумагу на проверку и хранить у себя.       — Угу…       — А в случае чего выйти за аспиранта-медика.       Демид останавливается и смотрит исподлобья. Дима невинно улыбается, поспешно спускаясь к нему в объятья.       Омега внутри Димы хихикает и хлопает в ладоши. Дима всегда пинает свою биологическую сущность куда подальше, потому что это нечестно, он не должен был родиться таким мягким и послушным, он человек, он мужчина и так далее. Жуткая несправедливость, что его колени слабеют, когда Демид проводит кончиками пальцев по спине, вот бы он ещё разочек так сделал.       Установки Демида тоже по пизде идут. У него глупое выражение лица, будто он выиграл лотерею, но потерял билет. Дима требовательно кусает его за мочку уха, возвращая в реальность.       Демид садится на кресло и усаживает Диму на себя, спускаясь ладонью под его штаны.       — А прелюдии? — шутливо спрашивает Дима.       — Вы же истекаете, — удивлённо произносит Демид. — Разве вам не станет плохо от промедления?       Дима коротко опускает глаза. В собственном азарте он не замечает, что течет. Сучья омежья биология…       — Какой позор, — Дима утыкается лбом в плечо мужа, чтобы не видеть насмешки на лице.       — Это же хорошо? — спрашивает растерянный голос.       — Ничего хорошего, — приглушённо бормочет Дима. — Я хотел, чтобы ты помучился, пытаясь меня возбудить.       — Не надо, — слышится легкая улыбка. — Я и так сейчас умру.       Ладонь Демида скользит дальше и находит колечко ануса, растягивая его быстрыми простыми движениями. Что-то у Демида совсем плохо с флиртом. Дима задыхается.       Демид проталкивается дальше и двигает пальцами в методичном ритме. Если в мире существуют учебники вроде «Трахать рукой: техники, подходы, перспективы», то Демид, вероятно, прочел их и воспринял слишком серьезно. Дима хочет пошутить над техничным исполнением, но его тело стонет, дышит, просит. Пальцы не подстраиваются под его желания, двигаются в одном направлении, и Диме приходится насаживаться, унизительно двигать бедрами, лишь бы почувствовать всплеск удовольствия.       — Я хочу тебя в себе, — хнычет он.       — Нет.       — Что. Значит. Нет.       — Я не буду тебя брать, пока ты не скажешь, что неправ. Тебя возбуждает голос, — хрипит Демид.       — Гад, — выдыхает Дима. — Поделом тебе. Сиди с эрекцией. Ты только что меня на Ты… назвал?       — Тебе послышалось. Знаешь, я хочу…       Демид замолкает, смутившись собственных мыслей. Диме приходится собрать остатки рассудка и шепнуть:       — Да.       В другой руке у Демида мячик для пинг-понга. Он немного колеблется, но засовывает его в рот, перекатывает на языке, достает и сует в Диму. Ох. Дима ему надает за гигиену. Вот перестанет истекать смазкой как последняя сука, и надает.       Шарик катается туда-сюда, потому что Дима не может ни принять его, ни отдать, а ещё он представляет, как его раскладывают на столе для пинг-понга, все это жутко несправедливо, он человек, он мужчина и так далее. Почему Демид так вкусно пахнет, сожрать охота, почувствовать в себе, какой у него член?       — Да трахни ты меня, сложно тебе, что ли? — не выдерживает Дима.       — Скажи, что неправ.       — Пошел нахуй.       Он выпрямляется и самостоятельно двигает бедрами, выписывая восьмёрку. Демиду плохо от этой инициативы, и Дима со злорадством замечает, что муж закусывает губу и пытается не застонать.       Вот бы он снял конченый твидовый костюм, сколько можно в этом ходить, вот бы увидеть его голым, почему Дима должен просить его трахнуть, может тогда отсосать? Но Дима не должен хотеть сосать, он человек, он мужчина и так далее.       Он кончает почти незаметно для себя. Самый странный оргазм в его жизни — мягкая плавная волна, наводящая сонное оцепенение. Обычно после секса он чувствует прилив бодрости, но сейчас ему хочется в кроватку, желательно под чьим-нибудь боком.       — А ты? — вспоминает Дима про возбужденного Демида.       Демид усмехается, но глаза выдают лёгкое безумие. Там плещется торжество. Ему только что подарили новогодний подарок с большим бантом. Купили сладкую вату и отвели на горки. Отдались. Выбрали. Он победил.       «Психопат», — лениво думает Дима. А вслух произносит:       — Поспим вместе?       Голос его звучит робко, просяще. Это выходит ненамеренно, но Демид судорожно вздыхает от такой мольбы. Дима чувствует его стояк.       — Конечно, — шепчет Демид. — Только пижаму наденьте.       Дима дарит ему сомнительную улыбку.