Дело генетики

Особняк, всегда

      Шёлковая подушка летит по прямой траектории через всю комнату. Демид не успевает увернуться, и она впечатывается в лицо с глухим хлопком.       — Пошёл нахер со своей уборкой!       В любой супружеской жизни есть свои шероховатости.       Демид, например, до нервного тика ненавидит беспорядок. Даже в комнате Димы. Дима обычно опрятный, но во время расследованиий его спальня выглядит как логово частного детектива: фотографии убитых, красные нити для атмосферы, краденные вещдоки. В первый раз Демид молча посылает горничных убрать кавардак. Дима едва не лопается от возмущения.       — Это моя комната! — Дима топает ногой, но звук получается невесомым. — Я хочу долбанный кавардак!       — Это наш особняк, — повторяет Демид, подписывая документ размашистой подписью. — Я прошу не так много: не пугать персонал снимками конечностей и не разводить антисанитарию.       — Ах вот как.       Демид не придаёт значения фразе «Ах вот как». В один вечер он приходит домой, а особняк оказывается разгромлен. Он так думает. Затем приглядывается и видит, что это лишь барахло из магазина приколов: пружинки на перилах, гирлянды в форме поцелуйчиков, плюшевые кактусы, поющие стрёмные ретропесни.       Ему всё равно плохеет. Будь они в школе, его бы уже высекли за беспорядок. Он бодро добирается до комнаты Димы, дверь которой заманчиво открыта для конфликта.       — Дима, что за акция протеста? — Демид морщится, потому что собственный голос напоминает причитания настоятельницы.       Дима продолжает лежать на животе и листать сводку по вскрытию.       — А что? — лениво говорит он. — Побьёшь розгами за грех?       Дима успевает заметить мимолётное выражение лица — у Демида промелькнула схожая мысль, но в другом контенте.       — Обожаю католиков, — фыркает Дима.       — Будете прибираться сами, — хмурится Демид.       — Не буду.       — Дмитрий.       Суровая перестрелка взглядами длится с минуту. Дима цокает, выходит из комнаты, опирается на перила и кричит первому этажу:       — Аннушка! Убери масло и скажи уборщицам, чтобы убрались в его убранном доме!       Анна, занятая разглядыванием детских пружинок на перилах, поднимает голову.       — Они не будут убираться, Анна! — говорит Демид, выходя следом. — Мой муж сам всё уберёт.       Он нечаянно наступает на говорящий кактус. Тот повторяет: «Мой мус сям сё уебет».       — Анна, не слушай этого гуся!       Анна переводит взгляд с одного на другого, притягивает планшетку поближе к груди и откашливается.       — Мне увести персонал, чтобы вы договорились?       Демид замирает. Взгляд его бегает по противоположной стенке, словно он читает сложный график.       — Что вы сказали? — он поворачивается к Диме. — Вы сказали: «Скажи уборщицам, чтобы убрались в его доме».       — Знаешь, у кактуса лучше получается пародировать речь. Я придумал. Его зовут Аспирант-медик…       — Дима, но это и ваш дом, — игнорируя подколки, говорит Демид. — Почему вы считаете, что вам принадлежит только спальня?       — Она мне не принадлежит, пока в ней могут разгуливать твои ниндзя-уборщицы.       Дима резко отворачивается к подмигивающей гирлянде. Демид размышляет, постукивая пальцами по перилам.       — Понял, — он мотает головой. — Нет, конечно, я ничего не понял. Но попробую.              Демид протягивает руку, предлагая Диме пойти с ним. Тот колеблется, разрываясь между любопытством и желанием поворчать, но ладонь сама ложится в ладонь мужа. И Демид ведёт за собой по лестнице в службеную часть. Туда, куда Дима прокрадывался только тайком и по ночам.       — Разве не комфортнее, когда персонал тихий? — мягко спрашивает Демид. — Люди обычно напрягают.       — В точку, — хмыкает Дима. — Особенно, когда они наблюдают за тобой, перебирают твои вещи и знают тебя в лицо. А ты — нет.       — Почему вы мне не сказали?       — Да потому что это очевидно.       Они доходят до служебной кухни. В ней пятеро поваров болтают, нарезая картошку и мясо для ужина. Дима молится, чтобы в ответственный момент у него не заурчал живот.       Демид негромко произносит:       — Это служебная кухня, дальше по коридору — жилые комнаты. На ночь остаются трое — Анна, Галина и Кирилл.       Его голос звучит не громче капли в море, но вышколенные кулинары подрываются с места и встают в линию. Впереди шеренги стоит хмурая девчонка с тёмными волосами, обрезанными под горшок, почти как в «Леоне». Она почтительно кивает и закладывает руки за спину.       — Собственно, Галина, шеф-повар. Переманил у знакомого после лучших котлет в жизни, — Демид улыбается девушке.       Дима бросает скептический взгляд на Лучшую Котлету в жизни мужа. Галина слишком молода для главного повара, но яркий альфа-аромат пробивает на расстоянии трёх метров. Девичье лицо не скрывает эмоций — она рассматривает Диму с тем же недоверием, что и он сам. Напоминает Антона. Дима всё ещё поражён, как Шасту удаётся проводить допросы со своей искренней хлеборезкой.       Они выходят в сад через чёрный выход. Самое загадочное место в особняке — невозможно объяснить, как розы выживают в столь немилосердном климате. Над бордовыми цветами, вооружившись большими ножницами, кружит пожилой мужчина в забавной потёртой шляпе.       — Шура, главный садовник, — говорит Демид. — Состоял в «Семье» и выжил.       — С Анной ты знаком, — кивает Демид на бету, когда они выходят обратно в холл. — Единственная моя помощница за все годы. Я нанял её в пятнадцать лет на мелкие поручения, а к шестнадцати она уже управляла всем домом. Хорошая девчонка. Однако все мы не без изъяна.       — О чём ты?       — Иногда сюда приезжают её племянники, — Демид ежится. — Видит бог, чертей я в детстве представлял именно так.       — Я наречён в честь тёщи Аида, справимся, — успокаивает Дима.       Они поднимаются на второй этаж и находят двух горничных, перешёптывающихся в коридоре.       — Маша и Наташа, — представляет Демид. — Двойняшки.       — Рады познакомиться! — в унисон восклицают они.       Дима с первого взгляда понимает, кто в особняке отвечает за сплетни. Сёстрам удаётся обмениваться мнением, глядя в разные стороны. Это может как помешать, так и стать подспорьем.       Вся прислуга показалась безопасной, но странной. Дима чувствует нервными окончаниями отпечаток смерти на каждом втором. Штат состоит из людей, которые повидали некоторое дерьмо и теперь воспринимают особняк как Ноев ковчег. Хитренько. Демиду не нужно придумывать дополнительную систему мотивации, ведь получается, что их работа — это всё, что у них есть.       Они проходят на первый этаж. Последняя дверь ведёт в комнату с открытым входом в беседку. Помещение завалено коробками и документами, а поверх скачут солнечные зайчики — блики зелёного прудика за садом.       Демид педантично смахивает пыль с огромной коробки и присаживается.       Дима разглядывает мужа, анализирует и приходит к выводу:       — Дело не в бардаке. Тебе стремно смотреть на фотографии.       Демид смотрит исподлобья. Дима не подумал, что снимки мёртвых конечностей могут сбивать романтический настрой, с которым муж входит в его спальню.       — Почему ты не сказал?       — Да потому что это очевидно.       Дима щурится, когда Демид лукаво улыбается и подгибает ногу.        — Мы выделим эту комнату для… — Демид задумывается. — Для криминала. Здесь не будут убираться, пока не попросите. Я бы предложил что-нибудь попросторнее, но я не рассчитывал, что моя омега…       Демид вновь запинается, пытаясь придумать деликатный ответ. Дима хмыкает:       — Будет работать, а не ходить по дому в шёлковом халатике и напевать песни из «Санта-Барбары»? Да-а, не вписываюсь.       — Может, хотя бы халатик? — с надеждой смотрит Демид.              — Может, — благосклонно кивает Дима и оглядывает помещение. — Ну спасибо и даже огромное. У меня никогда не было своего кабинета.       Диме чудится, что благодарность суховата. Он подходит ближе, чтобы ласково взъерошить мужу волосы. Демид прикрывает глаза и слегка расслабляет плечи. Он ценит ласку гораздо больше, чем Дима.       — Прости за концерт, — шепчет он. — Сам от себя в ахуе.       — И вы извините, — рассеянно кивает Демид. — Моим людям... Можно доверять. Они прошли спецподготовку и могут защитить в случае чего.       — Прямо все? — удивляется Дима. — Зачем такая охрана?       — После помолвки на нас несколько раз нападали. Нужно перестраховаться.       — Не пизди, — щурится Дима. — подготовку проходят полгода, мы знакомы три месяца. Значит, на обучение ты отправил их раньше.       Демид открывает глаза и смотрит с мольбой о пощаде.       — Я всё равно узнаю, — любезно дополняет Дима.       — Я сбежал из Польши, потому что меня преследовали священники.       Дима перестаёт гладить. Воцаряется тишина.       — Прекратите хихикать, — сводит брови Демид. — Меня хотели насильно постричь в монахи, но я сбежал. Однажды они ворвались в мой номер в отеле. Я после этого… Немного дёрганый.       — Я впечатлён. Почему ты такой ценный кадр для бога?       — Наоборот. Служение Господу было моим наказанием.       — За что?       Демид профессионально молчит. Дима молчит с не меньшим профессионализмом, но терпения у него чуть поменьше.       — И как нам защищаться от священников? — спрашивает он. — Рисовать пентаграммы, танцевать стриптиз?       — Стриптиз, — быстро кивает Демид. — В халатике.       Дима старается подавить улыбку. Он чувствует небывалую лёгкость, словно муж не сказал минуту назад, что однажды их могут закидать копиями Библии. До этого Дима винил себя в том, что привносит в их жизнь столько опасностей Оказывается, счёт всегда был один-один. Это ли не залог крепких здоровых отношений?

***

             Через пару дней Дима выходит в служебный коридор и видит, как Галина замахивается скалкой на Анну. Скалка в муке, потому что Демид попросил приготовить мясной пирог. Не из Анны, насколько Диме известно.       — Да чтоб ты подохла, коза драная! — кричит Галина, и её скалка угрожающе трясётся рядом с рыжей головой. — Прошманда казённая, дура леворульная, да чтоб тебе мелом по доске водили!       Анна мнёт планшетку с документом в руках, но молчит. Дима хочет спрятаться, но у Анны цепкий взгляд — она замечает его и склоняет голову в почтении.       — Дмитрий.       Галина оборачивается, не успевая убрать убийственное выражение лица. Лишь сосредоточившись на взгляде Димы, бледнеет, теряется и от избытка эмоций убегает на кухню.       «Забавно» — думает Дима. Не забавно, что прислуга готова поубивать друг друга, но забавно, что таким способом. Он пытается аккуратно выведать информацию у горничных.       — О-ой, Гальку завести раз плюнуть, — Маша машет тряпкой, показывая, как легко. — Скажите спасибо, что не огрела ей…       — По голове, хотя могла бы, — продолжает Наташа, натирая зеркало. — У Анюты и без того с ней проблемы. С головой, конечно. Она вчера вечером…       — Только никому ни слова…       — Пошла в бар одна!       Сёстры оборачиваются, чтобы насладиться ужасом на лице Димы. Он искренне старается изобразить нечто похожее.       — Да-а уж, — тянет он. — Бетам не пристало одним шляться…       — Да причём тут это, — отмахивается Маша. — Мы же говорим, с её головой…       — Да в бар ходить? Увольте. Галина как узнала, так на уши весь дом подняла. Кроме хозяина, конечно. Ему знать не надо.       Сёстры вдруг тревожно переглядываются и в унисон спрашивают:       — Вы же ему не скажете?       Дима подлавливает Анну в саду. Она стоит в чёрном анораке и сыпет корм в кормушку. Её прямая осанка, чётко очерченное лицо и идеальный пучок создают ощущение порядка. Диме приходит в голову, что она даже красива. Только вот её красоты не видно из-за отсутствия эмоций на лице.       — Анна, — подходит ближе Дима.       — Доброе утро, — Анна оборачивается и склоняет голову. — Есть поручения?       — Нет, поболтать пришёл, — он поднимает глаза на домик. — Выглядит как балдёж.       Кормушка правда славная, напоминает хижину для маленьких фей. Анна подсыпает ещё корма. Какая-то упитанная птичка чирикает от радости.       — Мне её Родион… Демид подарил.       — Родион всё-таки, — глухо повторяет Дима. — Откуда имя взялось?       — Когда он сбегал, времени думать не было, поэтому купил первый попавшийся документ. Он говорил, что в детдоме было хуже — ему дали фамилию Матушкевич. Видимо, потому что матушка бросила его на пороге церкви.       — С этими приколистами я позже разберусь. Но зачем же ты его секреты выдаёшь?       — Он сказал, что рано или поздно вы об этом спросите, и я могу ответить.       Анна глядит вбок, словно за спиной Димы стоит другой человек. В первые дни знакомства он постоянно порывался обернуться. И только сейчас до него доходит, что Анна так элегантно маскировала всё время.       — У тебя аутизм, верно?       Единственный раз за разговор Анна прознаёт взглядом его самого и с тревогой хватает своё запястье ладонью другой руки.       — Как вы поняли? — тараторит она. — Я не то сказала? У меня не сильные отклонения, обычно это не мешает работе, но я бываю грубовата, так что…       — Вдох-выдох, отставить панику, — мягко говорит Дима. — Ты умело шифруешься. Как тебя принимают в коллективе?       — Вы про Галину? Мы не держим друг на друга обиды. Я в принципе плохо держу эмоции, — заученная шутка сопровождается короткой улыбкой. — Вчера я хотела не обременять никого. Думала, справлюсь, но в такси запаниковала из-за нового маршрута. Галя меня понимает. Мы все друг друга понимаем.       — Тут у всех аутизм? — на секунду пугается Дима.       — Нет-нет, только у меня. Но Галина говорит так: «Нормальные люди не пашут на богача у чёрта на куличках», — Анна что-то анализирует и добавляет: —Извините.       — Ничего, — хмыкает Дима. — Говорят, некоторый процент аутистов имеют хорошие способности?       — У меня эйдетическая память. Я могу запомнить большое количество документов и номеров. А ещё — разложить предметы в особняке так, чтобы они не терялись. За годы службы в этом особняке не пропала ни одна вещь.       Впервые в ровном голосе проскальзывают гордые нотки. Её слова правдивы. Даже Дима, амбассадор потеряшек, никогда не теряет ключи и мобильник, куда бы ни кинул.       — В день праздника разбросанных игрушек я тебе всю картину попортил? — он неловко ёжится.       — Наоборот. Мне нравится запоминать перемещения предметов, — она улыбается и достаёт из кармана пружинку, которую припрятала до уборки. — Но вашему мужу не нравится беспорядок, поэтому редко выпадает такая возможность.       С Анной хорошо соображается. Она не морщится при виде снимков, не задаёт лишних вопросов и может делать рутину по десять часов кряду. Дима печатает ей список улик на карточках, и она с большим удовольствием делит их на рабочую систему.       Одним вечером Анна встречает курьера и приносит зип-пакет с кольцом Армана Карпова.

***

Беседка, утро

      Пришло время разобраться с запиской, лежащей в рубине столько дней. Если, конечно, правительственные органы не перетряхнули всё до конца.       — Я ничего не знаю, — Лёша отталкивает пакет к Диме. — Будь записка адресована моей немногоуважаемой персоне, Арман рассказал бы, что в кольце есть тайное отделение. В конце концов, чей муж его сделал?       — Подъеб не принимается, открывай первый, — Дима протягивает пакет обратно. — Вдруг там подтексты, которые мне не нужно видеть. Или нужно, но тебе надо успеть придумать себе алиби.       Лёша вздыхает. Просторная беседка, которую в особняке окрестили Криминальной, не подходит для вскрытия важных улик. Рядом с кольцом мирового значения трепыхаются на ветерке непроверенные работы из универа, дымятся кофейные чашки, погодка шепчет жарить шашлыки и напиваться в доску. Какое расследование?       Короче говоря, Лёша напуган. Но надо отдать должное Диме, который ворует материалы на дом и вручает ему в спокойной обстановке, минуя федеральные службы и даже Антона.       Лёша смотрит на рубин, хранящий память об его прошлых отражениях. Странно называть «уликой» вещь, которую видел каждый день. Даже страннее, чем быть на вскрытии своего бывшего. Лёша сам превратился в улику. Ему что, расследовать самого себя?       — Лёша.       Дима сжимает кончики его пальцев в своей ладони. Глаза у него тёмные, но эмоций в них — как звёзд на небе. Лёша кивает и берёт одноразовые перчатки со скрепкой.       Кольцо открывается, являя миру бумажный треугольник. Дима делает вид, что жутко занят прыгающими лягушками в прудике, но Лёша кожей чувствует его жгучее любопытство. У него заходится сердце. А вдруг это ему? Арман непредсказуем. Ну, не был предсказуемым.       Он разворачивает записку и вчитывается. Дима притоптывает ногой.       — Кхм, — откашливается Лёша. — Чепуха какая-то…       Дима выхватывает бумажку и быстро скользит взглядом по строкам.       — Сам чепуха, — возмущается Дима. — Это четыре Цезаря, да ещё и Морзе, о-о-о…       — Или чепуха, — Лёша откидывается на спинку деревянной скамьи. — Арман мог провернуть подобную юмористическую авантюру, чтобы мы погадали над его смертью.       — Несмешно, Арман, — бормочет Дима и растерянно ищет подле себя ручку. — Мне нужно минут десять, он нахуевертил с кодом…       — Доброе утро, — раздаётся голос Демида.       Сегодня Демид старается выглядеть современно, поэтому надевает рубашку-оверсайз, которая смотрится больше овер, чем сайз. Благо, Дима не видит, слишком увлечённый расшифровкой.       Он целует Диму в макушку и кидает Лёше ключи:       — Квартира ваша на ближайшие три месяца.       — Я должен убить кого-нибудь ради вас? — спрашивает Лёша, словив связку.       — Да, но как-нибудь интересно, чтобы я потом насладился статьёй в газете, — отвечает Демид.       Они оглядываются и вздрагивают: Дима исчезает, и край его футболки скрывается за дверью. Иногда он пропадает с места преступления, потому что ему в голову пришла гениальная мысль. Ни Антону, ни Игорю не удаётся его отучить, а Лёша вовсе не считает себя достойным указывать.       Демид присаживается на его место. Неловкая тишина скользит по перилам беседки.       — Может, я в отеле перекантуюсь? — робко спрашивает Лёша.       Он замечает недвусмысленный взгляд Демида и выдыхает.       — Да, я сегодня больно самостоятельный. Просто чувствую себя обязанным что-то сделать взаимен.       — Тогда буду признателен, если вы больше не будете рыскать по особняку без моего ведома.       Лёша чувствует всполохи стыда в затылке. Как оправдаться? Я заблудился. Я лунатил. Я Игорь. Антон попросил меня принести швабру, в его комнате было пыльно. Я влюбился в Анну и её ковролин, прошу её руки… Нет, мне показалось, что там мышь бегает. А это Дима.       Демид усмехается:       — Иногда мне хочется что-нибудь совершить, чтобы оправдать ваши надежды.       — Не надо. Я же знаю, где вас искать, — виновато косится Лёша. — Всё дело в Диме. В выборах, которые он совершает. И людях, которыми себя окружает.       — Это я вижу, — Демид склоняет голову вбок. — Мы ведь в одной лодке. Расскажите, в чём обвиняют вас.       Лёше часто делают комплимент за красивые глаза. Говорят, они похожи на майское небо. У Демида тоже глаза голубые, но ему такого не скажешь. Иногда они похожи на последнее утро умирающей экспедиции в Антарктиде. Вот как сейчас.       — Меня винят в том, что я скорблю по Карпову, — качает головой Лёша. — В лицо не говорят, но я же не слепой.       Демид неожиданно смеётся. Ледники тают, экспедиция дожидается реанимационной группы.       — Хо-хо, представляете, как им страшно, что вы с горя возглавите банду? — улыбается он. — С вами же совершенно невозможно бороться. Вы из борьбы сделаете документалку.       Лёша тихо смеётся, и напряжение немного спадает. Он задумчиво трёт подбородок.       — Я бы хотел прибрать их к рукам. В смысле, там есть толковые ребята, которые вынуждены работать на секту — их можно пристроить куда-нибудь. И омеги. Все похищенные омеги.       — Омегам надо сделать свою банду. Освободительное омежье движение.       — Вы так ратуете за права омег?              — Нет, — пожимает плечами Демид. — Но вдруг вы вспомните обо мне, когда захотите сделать фирменные кольца. Я же эксперт по бандитским кольцам.       Лёша ненавязчиво откашливается.       — Насколько помню, Арман мог завербовать альф за три минуты. Не сочтите за грубость, но неужели с вами он даже не попытался?       Демид отводит взгляд, вспоминая события тех лет.       — Я состоял в другой секте. Церковь называется. Был так ослеплён, что чужие боги мне казались ничтожествами. Видимо, он это понял.       — Вы не верующий.       Демид аккуратно проводит пальцем по чашке, из которой пил Дима.       — Церковь долго причиняла мне боль. Я скучал по боли, потому что после моего освобождения оказалось, что это единственное, что способно вызвать эмоции. Без боли у меня оставалась только…       — Пустота, — Лёша прикрывает глаза.       — Да. Поэтому мне хотелось верить, что бог есть. Я скучал по церкви. Не уверен, что это нормально, но как есть.       Лёша кивает и открывает глаза. Демид внимательно наблюдает за ним.       — Вы ещё хотите быть мне полезным? — спрашивает Демид, и Лёша кивает. — Сожалею, но я это запомню.       — По коням, — объявляет Дима, входя в беседку. — Я навёл справки и узнал, в каких грядках этот хрен сидит.       Дима хватает Лёшу за шиворот и тащит из беседки. Хочет выйти, но оборачивается на мужа. Демид вопросительно смотрит.       — Думаю, пора, — протягивает Дима.       Он подходит ближе и целует мужа в щёку.       — Постараюсь быть дома к ужину. — Серьёзно задумывается и добавляет: — До встречи.       Лицо Демида озаряет детская улыбка.       — Пока, — шепчет он, подхватывает его ладонь и целует с тыльной стороны.       Дима чувствует, как вспыхивают щеки, и шустро покидает беседку. Ему слышится беззлобный смех, но он милостиво пропускает его мимо ушей.