Золотые часы

Оплывшее прозрачное февральское солнце низко стоит над горизонтом. Ночной мороз пока не совсем отпустил, утро прохладное, но ясное, и чувствуется, что днем разогреет ещё сильнее. На сугробах снег полыхает, искрит так ярко, что режет глаза. А в тени отливает мягкой синевой. Красиво. На оградках, на верхушках крестов, то тут, то там сидят молчаливые нахохлившиеся вороны. Вокруг тихо и мертво — ни ветерка, ни звука. Кладбище оно и есть кладбище. Сперва Вова идёт по расчищенной главной аллее, отсчитывает нужный ряд и сворачивает направо. Отсюда до могилы отца остается пройти совсем немного. Вова был здесь лишь однажды, ещё осенью, но дорогу запомнил хорошо. Там, собственно, сложно заблудиться. Место, если можно так выразиться, козырное — в начале кладбища. Завод выхлопотал. В прошлый раз Диляра рассказывала, что с памятником тоже бывшее начальство отца помогло. И на плитку вокруг надгробия они же средства выписали. «Зато сейчас бы фиг че дали», — скривился тогда Марат, с какой-то особой злостью отерев ветошью испачканную в лаке кисть. Диляра с грустью вздохнула, оперлась на черенок от граблей и посмотрела на него с неодобрением. «Так это же не люди виноваты, а государство», — ответила она и бросила короткий, немного неуверенный, взгляд на Вову. Как будто ждала, что он тоже примется с ней спорить. Но Вова только нахмурился и ничего не сказал. Ему было больно и очень горько. И меньше всего хотелось в сотый раз обмусоливать то дерьмо, в котором они все сейчас барахтались. Забавно, но когда-то он, как и многие вокруг, так мечтал о переменах. Так верил. Так хотел жить без оглядки, чтобы все было и ничего за это не было. Чтобы деньги рекой. Чтобы не строем, не по приказу, а как у тех, у других, у которых, конечно же, лучше. Эх, слишком поздно Вова понял, что нигде особо не лучше. Что на свете много хороших стран, но ни одного хорошего государства. Как бы не пытались их всех убедить в обратном. Новая, пока ещё совсем неотесанная, российская демократия не превратила бывший Союз в прекрасный оазис, как когда-то обещал всем советским народам Меченый. В сухом остатке людям, будто псам, кинули на растерзание одну лишь свободу. Свободу жить и свободу умирать. Стоя на погосте, Вова думал об отце, который так его и не дождался. Который так и не узнал, что Вова жив. И теперь уже никогда не узнает. Он ругал себя, буквально проклинал за то, что своим бегством в Афган походя сломал столько жизней. В душе у Вовы шла ожесточенная борьба. С одной стороны, он был рад, что вернулся домой, что дикий, выжженный солнцем и высушенный ветрами край отпустил его. Но другая часть души твердила мерзким голоском, что он этого не заслужил. Что он должен был сдохнуть там, а не надеяться на искупление здесь. Но жить все равно очень хотелось. А ещё он чувствовал, что просто обязан помочь Диляре и Марату. Если по-честному, то никто его об этом не просил. Но Вова не мог по-другому. Теперь он был за старшего. За отца. Как бы ни было трудно, он должен понять, что делать дальше, найти, куда грести, как заработать денег, потому что они теперь решали все. «Ну вот у тебя и получилось. Деньги теперь не проблема», — говорит сам себе Вова, пробравшись через сугробы к нужному месту. Он долго смотрит на снежную шапку, прикрывшую сверху тёмный гранит, на искусственные гвоздики, что раскрашивают ярко-красными мазками белое полотно, укутавшее надгробие, а вот на портрет, закрепленный слева, все никак не может поднять глаза. Он стоит и стоит у ограды, теребит пальцами незапертую калитку, но так и не может произнести то, зачем сюда пришёл. Вместо этого позволяет всколыхнувшимся воспоминаниям перенести себя в далёкое лето 74-го. Там шелест листвы, запах васильков и горячий ветер, обдувающий щеки. «Лови равновесие, Вова! И руль, руль — прямо!» — Отец крепко держит велосипедное седло сзади и помогает Вове не завалиться в бок. На самом деле это совсем непросто. «Школьник» с виду хоть и маленький, но для пятилетнего Вовы все равно тяжеловат. А ещё страшно вместо торможения ненароком сделать «прокрут» и со всей дури грохнуться на асфальт, ведь ногами до земли он все еще не достает. Поэтому Вова до боли в пальцах стискивает руль и давит ступнями на педали. Велик летит вперёд, подскакивает на кочках, иногда виляет из стороны в сторону, но с каждым разом, с каждой новой попыткой движения становятся все увереннее, а страх — все меньше. «Не разгоняйся, Вова!» — кричит в спину отец, и Вова, даже не оглядываясь, понимает, что теперь едет сам без всякой страховки и поддержки. Он едет сам! И руки вибрируют от напряжения, а сердце от счастья колотится прямо в горле. Но через десяток метров, испугавшись такого лихого разгона, он неловко пытается спрыгнуть на землю. Разумеется, падает и сильно сдирает кожу на ладонях и коленке. «Ничего, — рассматривая ссадины, говорит отец. — Главное, кататься научился. Тормозить тоже научишься». Его голос, интонации с улыбкой, его светлые глаза, окруженные смешливыми морщинками, густые усы, рано поредевшие волосы, расстегнутая верхняя пуговица на рубашке — все такое яркое и детальное, такое настоящее, что от тоски хочется завыть. — Прости меня, пап, — зажмурив сухие глаза, глухо просит Вова. — Прости меня, пожалуйста. Он тяжело опускается на лавочку, даже не подумав смахнуть с сидения снег, и наконец смотрит на черно-белый овал портрета. Отец на фотографии серьёзный и какой-то уставший. Он будто на самом деле взирает на Вову с укоризной. Взгляд из-под низких бровей, тяжёлый и обвиняющий. Вова не помнит, чтобы отец когда-то смотрел на него так при жизни. Да и сейчас не смотрит, успокойся, говорит сам себе Вова. Это просто чувство вины, как леший на болоте, путает тебя. Если и дальше цепляться за покойников, ещё не такое начнёт мерещиться. Но как смириться с тем, что назад больше нет дороги? Как вытравить из памяти воспоминания о той жизни, что он так мало ценил и так легко потерял? «Возьми деньги в шкатулке — в столовой обед купишь». «Летом в Ялту махнем. На заводе уже путёвки пришли». «Это тебе, Вов. Кассетный. Как заказывал». «Надежда завтра приезжает. Билеты на всех в Драму взял. А вечером бабушка придёт, в лото поиграем». «Вов, погнали на Казанку. Ты обещал на утреннюю зорьку свозить». Теперь это лишь прошлое. Фантомы. А в настоящем Вова давно уже не сын и не внук. Сначала умерла мама, но он был слишком мал, чтобы полноценно осознавать горе. Когда учился в школе, не стало бабушки. Тут уже тоска наполнила сердце до краёв. А когда Вова узнал, что, не выдержав его пропажи, погиб отец, над головой словно сомкнулась тьма. Только Марат и Диляра теперь составляли смысл Вовиной жизни. И вот недавно к ним вдруг примкнул Кащей. — Знаешь, пап, — Вова поднимается, зачем-то начинает суетливо очищать надгробие от снега, — я ведь от него сбежать хотел. Ты думал, я на тебя за институт разозлился, я подслушивал, знаю. Но это не так. Какой институт… Скинув облепленные снегом перчатки, Вова трет окоченевшей рукой лицо. — Для меня только он существовал. Ни о чем другом даже думать не мог. Он замолкает. Глаза жгут застывшие слезы. Вова снова смотрит на фотографию отца и понимает, насколько нелепо, глупо и по-детски звучат все его оправдания. Стоит признаться хотя бы себе, что он никогда не рискнул бы сказать что-то о Кащее отцу или Диляре. Ни за что не стал бы обсуждать его с Мараткой. Раньше Вова думал, как тяжко носить эту тайну в себе, а теперь понимает, что так лучше. Что бы он сказал? «Пап, я втрескался в парня. Да, пап, такие дела, представляешь. А еще он уголовник, мошенник и старше меня на пять лет». Нет. Такое отец бы не понял. Это оттолкнуло бы их ещё дальше. Но вдруг бы он тогда разочаровался в Вове и легче перенес его уход в армию? Что, если бы у отца не случился инфаркт, и он бы остался жив? Вова не знает, как оно сложилось бы. Он уже устал перебирать в голове варианты. Печальный итог от этого все равно не изменится. Но об одном Вова все-таки жалеет. Они очень мало говорили раньше, как-то непринято было. Лишняя откровенность считалась слабостью, едва ли не бабской блажью. А сейчас Вова бы много отдал за то, чтобы просто поболтать с отцом о погоде, о футболе или хоккее, о катушках и проводниках, о заливке форм, об общих знакомых, о чем-то банальном, но очень жизненном. Конечно, он может излить душу памятнику. Но это кажется Вове совсем странным. Он не умеет говорить с мертвыми, да и с живыми, если честно, у него получается не особо. Поэтому короткая фраза про Кащея, пусть и сказанная сгоряча на пустом кладбище, где никто не может его услышать, значит для Вовы очень много. Он впервые произносит вслух то, что чувствует много лет, и вокруг него ровным счётом ничего не происходит. Земля не слетает с орбиты, а снег не оборачивается пламенем. Но внутри у самого Вовы происходит какой-то прямо тектонический сдвиг. Он думает о том, что с Кащеем его однажды свела сама судьба. Что чувства к нему отмечены злым роком. Что он никогда по-настоящему не исчезал из жизни Вовы. Вова старался заслужить его уважение, когда только пришился к моталке. Вова сгорал дотла в его руках, пока они ныкались от пацанов по хатам да по подвалам. Вова злился на него, когда уходил в армию. Злился, но по-прежнему сходил с ума. Даже в Афгане на блоке, на броне, с дезой в лазарете он все равно никогда не забывал Кащея. В плену, в яме, в обледенелых горах, израненный, избитый полуживой — Вова продолжал думать о нем. Это не лечилось, не проходило, не стиралось ни временем, ни расстоянием, ни обидами, ни страхом. Стоя посреди укрытого снегом кладбища, Вова вдруг очень ясно понимает, что никому и никогда не сможет объяснить, что чувствует к Кащею. Он не знает, как можно описать то, что порой так сильно болит в груди. Задумавшись, Вова легко представляет Кащея, его сосредоточенное лицо, внимательные глаза, морщинку между бровей, завитки волос за ушами. Наверное, сейчас он рулит на заводе. Сидит в своём кресле во главе стола, неспешно курит, щёлкает четками и обсуждает с юристами-экономистами очередную сделку. Вова прямо видит, как он хмурится, как щербато усмехается и подкалывает кого-то из мужиков. Внутри от этого разливается тепло, и глупое сердце сладко щемит. Вова не знает, что ждет их дальше, сколько продлится их хрупкое, запретное счастье. Может, высшие силы отмеряли им месяц, а может, несколько лет. Может, сроку у них до первой шальной пули. Но в эту минуту, стоя перед отцовской могилой, Вова наконец признает, что не жалеет больше о своём выборе. Он в самом деле искренне рад, что вернулся тогда в квартиру Кащея и решил остаться с ним настолько, насколько получится, несмотря на сложности, препоны и риски. Последний раз окинув взглядом чистый памятник, Вова сует озябшие руки в карманы и тихо говорит: — Я приду ещё, пап. Весной приду, когда снег сойдёт и немного подсохнет. Не скучай тут, ладно. А потом он идёт к выходу, и снег звучно скрипит под ногами, нарушая морозную тишину вокруг. Дом встречает Вову запахом горячих специй и жаренного мяса. Из кухни доносятся приглушенные голоса, а на вешалке рядом с пуховиком Марата висит незнакомая женская дубленка. Вова разувается, снимает куртку и прислушивается к чужой размеренной беседе. — …совсем мало поела, — расстроенно говорит Диляра. — Хоть чаю попей. Да конфеты бери, не стесняйся. — Ну, хватит, мам, — глухо бубнит Марат, и в его голосе Вова слышит волнение. Вот это номер, искренне удивляется Вова и идет прямиком на кухню. Но стоит ему шагнуть в дверной проем, и по затылку будто прилетает чем-то тяжелым. Одного беглого взгляда хватает, чтобы оценить ситуацию. Диляра стоит у плиты, что-то помешивает шумовкой в казане. Марат сидит за столом у окна, прямо напротив входа, и на скуле у него расплывается большой свежий синяк, его нижняя губа разбитая и опухшая, на переносице алеет ссадина. Рядом с ним, опустив плечи и склонив голову, сидит незнакомая девушка. Её светлые волосы стянуты в небрежный хвост, большие голубые глаза поглядывают на мир испуганно и недоверчиво. Она тянет вниз рукава кофточки, нервно пряча кисти и сутулится, становясь ещё меньше. В голове как будто переключается тумблер. Мозг выхватывает детали: разукрашенное лицо Маратика, перепуганная девчонка, притихшая, грустная Диляра — и с лёгкостью дорисовывает остальную картину. Вова с досадой понимает, что Марат, похоже, опять во что-то влез. Опять в какой-то криминал и мутные темы. Он снова ослушался Вову, натурально послал его нахрен, наплевал на все предупреждения и сделал все по-своему. Как он мог после того, на что Вова ради него подписался?! Как ему совесть позволила? Да нет у него никакой совести, подзуживает обида. Плевать ему на тебя и твою гордость. Он же все про тебя понял, когда ты к Кащею за него на поклон пошел. Не дурак ведь, сложил два и два, догадался, что ты на пузе ползать будешь, но не дашь его в обиду. Но неужели нельзя было потерпеть? Вова же за них с Дилярой все готов отдать… — Ты что натворил? — Вова не узнает свой севший голос. Он шагает к столу, хватает Марата за грудки и резко дергает к себе. Перед глазами темнеет от гнева. Внутри все дрожит и переворачивается. Вова совершенно себя не контролирует. В эту минуту он готов разорвать Марата, швырнуть его на пол и бить, бить, бить ногами куда придётся, пока не кончатся силы. — Ты мне обещал. Обещал. Обещал, — как заведенный повторяет Вова, с каждым произнесенным словом все сильнее встряхивая Марата. — Опять играл, да?! Говори! Но Марат молчит, как немой, не пытается дать сдачи, только вцепляется в Вовины запястья, стараясь оторвать от себя его руки. На Вову он не смотрит, только сильно сжимает зубы, так что желваки ходят на скулах. Почему-то от его молчания, от непокорности сносит крышу сильнее всего. Не помня себя от ярости, Вова сжимает кулак и замахивается для злого, бессильного удара. — Вова, не надо! — отчаянно кричит Диляра, бросается к ним и повисает на Вовином локте. — Прекрати! Ты с ума сошёл?! Девушка тоже вскакивает, повисает на другой его руке, не давая развернуться как следует. — Он не виноват. Он ничего не сделал, — шепчет она сбивчиво. — Отпустите его! Он просто за меня заступился! На последних фразах её голос срывается на крик. Заступился. Ничего не сделал. Не виноват. Простые слова с трудом пробиваются сквозь туман ненависти в голове. Вова замирает, опускается готовую для удара руку. Сперва он переводит взгляд на девушку, потом опять смотрит на Марата, и пелена, накрывшая разум, постепенно спадает. Вова моргает и медленно разжимает заклинившие пальцы. Воспользовавшись возникшим замешательством, Диляра оттаскивает его от Марата и храбро встаёт между ними. Девушка тоже шарахается в сторону, шмыгает носом, словно вот-вот разревется. — Я не играл, Вов, — наконец глухо говорит Марат и виновато смотрит исподлобья. — Я просто мимо остановки шел, а там этот урод к Айгуль лез. Вова закрывает глаза, трет лоб ладонью. Ярость, что секунду назад затмевала собой все, уступает место жгучему, удушливому стыду. Что с ним не так? Откуда эта злоба? Почему он бросился в драку вместо того, чтобы просто выяснить, что произошло? Он ведь мог спокойно во всем разобраться, но выбрал поведение подонка, вместо обычного человеческого разговора. Марат говорит ему еще что-то, но Вова уже не слушает. Он делает шаг назад, отступает в коридор, буквально спасается бегством. — Вова! — зовет его Диляра, в ее взгляде больше нет паники, только сожаление и растерянность. В ответ Вова лишь неопределенно машет рукой и скрывается в прихожей. Там он накидывает на плечи куртку и прямо в домашних тапочках выскакивает в подъезд, а затем на улицу. Холодный морозный воздух щиплет щеки, обжигает горло. Вова зачерпывает ладонью снег из ближайшего сугроба и обтирает им пылающее лицо. Он смотрит в ночь за пределами круга света от фонаря над подъездом и думает, в какое же чудовище он превратился. С каких пор он кидается на родного брата с кулаками? Когда он разучился думать, слушать и доверять? Неужели все дерьмо последних лет так отразилось на нем? Война в Афганистане, плен, пытки и мытарства, а по возвращении на Родину — сперва забвение, нищета, потом опять война, только уже против таких же пацанов, против тех, кого раньше называл своими. Он привык быть всегда начеку, никогда не расслабляться, постоянно ждать подвоха или удара, привык в каждом искать врага. И теперь этот враг померещился Вове в собственном брате. В том, кого он помнил ещё беспомощным крикливым младенцем, любопытным малышом и веселым сорванцом. И вот его Вова наверняка избил бы, если бы не вмешавшиеся вовремя Диляра с девчонкой. От этих мыслей ему делается дурно. Вова приваливается плечом к чёрному стволу высокого тополя и просто стоит, бездумно рассматривая засыпанный снегом двор. Ещё недавно он считал себя относительно нормальным, даже справедливым в сравнении с отморозками, что теперь составляли основу любой группировки. А оказалось, он ничем не лучше других. Может, даже хуже. Потому что сегодняшняя ситуация ярко продемонстрировала какое он дикое, безмозглое животное. Внезапно подъездная дверь с силой ударяет в стену дома. Вова вздрагивает от резкого громкого звука и оборачивается. Марат выбегает на улицу стремительно, расстегнутые полы пуховика раскрываются как крылья дельтаплана. Он вертит головой по сторонам, но почти сразу замечает Вову и направляется к нему. На лице у Марата легко читается весь спектр пережитых эмоций, но ни обиды, ни страха там нет. Скорее, недоумение и озадаченность. Встрепанные волосы делают его похожим на воробья. — Ты чего, а? — пихает он локтем Вову в бок. — Решил мне второй фингал поставить? Для симметрии? — Он поворачивает голову и тычет пальцем на уже имеющийся. Вова не знает, что на это сказать. По-хорошему, надо извиниться за свое скотское поведение. Но Марат ведёт себя так, будто ничего особенного не случилось, будто это не Вова десять минут назад тряс его как тряпичную куклу и готовился съездить ему по лицу. Будто они просто поссорились как в детстве из-за пустяка, и теперь можно запросто замириться на мизинцах. — Пойдём домой, Вов, — зовет Марат, как ни в чем не бывало. — А то холодно здесь, пиздец. Он переступает с ноги на ногу, запахивает пуховик, смотрит на Вовины ноги и улыбается ещё шире. — Ну, ты даёшь, конечно, — кивает он на домашние тапочки. — Хотя с другой стороны, хорошо, что ты не переобулся. В них точно далеко не уйдёшь. Он хмыкает, пинает носком ботинка снег, нервным жестом проводит ладонью по затылку и чересчур жизнерадостно продолжает: — Ты жрать, наверное, хочешь. А мама там плов приготовила. Он сто пудов уже пропариться успел, пока мы тут морозимся. Так что пошли скорее, а то простудишься. Вова кивает. Ему по-прежнему плохо и очень стыдно. Но та лёгкость, с которой Марат разговаривает с ним, делает вину не такой уж непоправимой. — А я решил, что ты опять за старое взялся, — говорит наконец Вова. — Как увидел тебя такого красивого, первым делом подумал, что либо в карты поигрался, либо на автоматы подсел. Марат отрицательно качает головой. — Нет, ты чего, а? Я же тебе слово дал, Вов, — серьезно отвечает он. — Я же помню, кому ты за меня торчишь. Не стал бы я так тебя подставлять. Ни за что. Здесь совсем другое. Он замолкает, закусывает губу, отводит взгляд. Ему, видимо, очень хочется рассказать Вове что-то важное, поделиться сокровенным, но он никак не подберёт подходящие слова, а может, просто сомневается, стоит ли открывать перед ним душу. — Так в чем дело? — решает помочь ему Вова. — В Айгуль, — сходу выпаливает Марат, снова неуверенно смотрит на Вову, но все же сдаётся: — Помнишь, я тебе про Андрюху-Пальто рассказывал? Пацанчик с нарисованным пианино, который из-за Кащея на малолетку отправился. — Ага, рассказывал. — Вова с трудом припоминает их разговор первого января. — Так вот Айгуль с ним в одной музыкалке училась. Только она на скрипку ходила. Там на общем концерте я её и увидел. Андрюха должен был нас познакомить. Даже номер ее раздобыл, — Марат мечтательно вздыхает, а потом грустно заканчивает: — Но я так и не позвонил. Сначала нам сказали, что ты без вести пропал. Отец сразу слег. Потом Андрюху на краже приняли. Мясо он на рынке спер, я говорил уже. А потом я её с этим Коликом домбытовским увидел. Ну, и понял, короче, что все, опоздал я. Закончив свой рассказ о прошлом, он прерывается на несколько секунд и задумчиво глядит вдаль, будто снова переживает те далёкие события. Вова думает, что надо что-то ему сказать, поддержать как-то. Но в голову лезет лишь всякая философская чушь, которую даже вслух произносить не хочется. Потому что любые рассуждения про то, что все рано или поздно получают по заслугам, кажутся неуместными. Поэтому Вова молчит, а Марат тем временем возвращается к насущному: — А сегодня я из шараги домой топал, — говорит он, снова поворачиваясь к Вове. — Вдруг вижу на остановке мудак какой-то девчонке руки крутит. В тачку ее тащит, а она упирается. Народ вокруг, прикинь, даже не рыпается. Глазки все отвели, и словно ничего не происходит. А я, в общем… — Он виновато разводит руками. — Подошел ближе, смотрю — а это она, Айгуль Ахмерова, девочка из прошлого. Тут я уже долго не думал, сразу вмешался. И пошло слово за слово с этим гандоном. Сам понимаешь, как оно бывает. А дальше он, между прочим, первый полез граблями махать. Я только ответил. Вова слушает его и думает, какая все-таки удивительная штука — жизнь. Как интересно и непредсказуемо в ней все устроено. Как много вещей должно совпасть, чтобы события сложились именно так, а не иначе. Марат мог пойти другой дорогой, задержаться с пацанами, зайти в магазин. Айгуль могла уехать раньше на автобусе. Или этот Колик мог притащить ей цветы, а не распускать руки. Но цепочка случайностей замкнулась, и все изменилось. — Все с вами ясно, — хмыкает Вова. — Выходит, ты сегодня герой, а я повел себя как придурок. Прости меня, Маратка. — Да хорош, Вова, — машет рукой Марат. — Я же понимаю, что ты просто за меня боишься. Но я ведь не мелкий уже, я давно за себя постоять могу. И её теперь тоже защищать буду. Он говорит все это без бравады и наигранной беспечности, очень серьезно и очень по-взрослому. Хотя о какой взрослости может идти речь в восемнадцать лет? Взрослым и ответственным здесь должен быть Вова, но он со своей ролью не справляется. — Я мог тебя покалечить, — сухо констатирует он. — Там, на кухне, я за себя вообще не отвечал. — Но не покалечил же, — упрямо возражает Марат. — Хватит, Вов, не еби себе мозги. А то станешь как те психи, что с пушкой под подушкой спят. Вова усмехается. — Пушка под подушкой в наше время — необходимость и хоть какая-то защита. А вот когда на людей кидаешься, не разобравшись, это уже проблемы с башкой. — Не начинай, ладно, — Марат хватает его за локоть и тянет к подъезду. — Двигай поршнями, пока почки не застудил. Кстати, я этому Колику от души в нос врезал. Там аж что-то хрустнуло, да так смачно. Он заливисто ржет, и Вова вдруг чувствует огромную гордость за него. В отличие от тех, кто прошёл мимо, кто спрятал взгляд, кто прикинулся глухим и слепым, лишь бы не рисковать своей драгоценной шкурой, его мелкий брат, его Маратик не струсил, не сбежал, а по-мужски вписался за девчонку. — Ты все правильно сделал, — говорит ему Вова и обнимает за плечи. — Слабых надо защищать. Марат широко, счастливо улыбается и тоже закидывает руку Вове на плечо. Так, обнявшись, они в ногу шагают к дому. И Вова снова чувствует ту близость между ними, которой не было уже много лет. Когда он только вернулся из плена, Маратка будто бы сомневался в нем, держался как-то поодаль, порой даже отпускал злые колкости в его адрес. После того, как Вова присоединился к Универсаму, начал ходить под Кащеем из-за его долга, они стали разговаривать и видиться совсем мало, отдалились, казалось бы, безвозвратно. А сегодня словно что-то изменилось. В этот странный вечер, когда Вова едва не натворил бед, между ними вдруг испарились все недомолвоки, обиды и взаимные претензии. Все стало почти как в детстве, когда они были просто братьями Суворовыми. Вова думает о том, что пока он сперва ловко бегал от себя, потом гнил в плену, Марат взрослел здесь без него. Обжигался, ошибался, набивал шишки и учился только на своих проколах, потому что подсказать, провести через сложности, как судно по форватеру, было некому. Но ведь не стал же он мерзавцем, не озлобился, не скурвился. А вырос нормальным человеком, несмотря ни на что. Вова косится на его острый профиль и едва заметно улыбается, потому что на душе становится спокойнее. Еще полгода назад, узнав про карты, про долги, про то, чем все это может обернуться для их семьи, Вова очень злился на Марата и вообще не верил, что тот как-то исправится. Он уговаривал себя, успокаивал, но до последнего считал, что училище, автомастерская, приятели, не связанные с криминалом - все это временно, и скоро обязательно произойдет какое-то дерьмо. Честно говоря, подспудно он даже ждал его. Но сегодня он увидел то, что отказывался признавать раньше. Да, однажды Марат запутался, оступился, но плохим он не стал, болото его не затянуло. В нем не было той гнили, которую Вова видел на улицах, на стрелках, в фирмах и больших кабинетах каждый день. А значит, хоть где-то он успел вмешаться вовремя. И теперь у Марата все обязательно должно быть хорошо, он должен со всем справиться, не сломаться, не свернуть, какие бы скалы не встали у него на пути.