Как твоё сердце будет разбито

Глаза её сверкали, не имеющие себе равных. Глядели на него робко, опасливо, с ноткой сердитости, которая, однако, была окутана нитями стыда. Ей было стыдно позировать в таком. Обескураживающее смятение легло на щеки алым румянцем: смесь возмущения и озадаченности – такая красивая, зазывающая, призывающая не отводить своего взгляда и смотреть, смотреть, смотреть.  Тэхен не мог насмотреться.  Берет в руки другую фотографию: тут Айрин уже немного раскрепостилась, румянец на щеках стал багровым, но и взгляд – прямым и дерзким. Она словно дразнила его, словно желала показать, доказать ему уже, вбив это ударом молота по его короне, что у Тэхена, быть может, есть власть над её телом, но нет власти над её сердцем. То стучит не для него. А вот собственное сердце Тэхена сейчас, пока он рассматривал фотографии с фотосессии, грохотало и кровь перекачивать не желало. Оно желало видеть ту, что смотрит на него с фотографий, рядом с собой. Оно желало дотронуться, проникнуться, прочувствовать. Тэхен желал.  Парень, еще с детства привыкший получать то, что хочет, сейчас был обескуражен. Растерян. Тэхен определенно точно чувствует, что хочет Айрин. Тэхен определенно точно понимает, что не может её получить. Привык получать желаемое – да, несомненно, но Ким ведь и привык выбирать то, что он будет желать. Он выдрессировал в себе эту привычку не кидаться на все подряд, словно голодный пес, а решать, что именно в Сеуле будет принадлежать ему. Вот только в конце концов, он решил, что принадлежать ему будет весь Сеул. Чем больше имел, тем больше хотел, и загребущие руки его, бездонные, всеобъемлющие, тем не менее, всегда четко видели, что они сжимают меж пальцев. Стоило сжать меж пальцев горло Айрин – как те, разбившись о тепло её кожи, разомкнулись в ошеломлении и затряслись.  Тэхен ненавидел и презирал предательство в любом его виде. Он жестоко наказывал тех, кто, работая на него, вдруг наивно полагал, что может его обмануть. Айрин сделала ничто иное, как обманула его – причем дважды. И те же два раза петля его в виде его пальцев оказывалась на ней, но те же два раза Ким размыкал её, грозил и отпускал. Щадил. Он, поклявшийся уничтожать все, что делает его слабым и возвращает в то время, когда Кимам приходилось присмыкаться перед Мин Сонгом, не смог уничтожить её. Но невозможность этого уничтожения была бы не столь коварна, сколько вместе с тем была коварна явная жажда обладать Айрин снова. Обладать и прижать к себе то, что Тэхен поклялся ненавидеть и презирать.  Был ли прав отец, когда говорил, что такие, как они – не должны любить? Видимо, да.  Мог ли Тэхен, несмотря на это понимание, отказаться от своей любви? Видимо, нет.  Точнее – мог. Он ведь уже однажды, скрепя сердцем, сделал это, когда расстался с Айрин. Он тогда, естественно, этого расставания не хотел, но совершил его. И сейчас он вновь не хотел этого расставания, но вновь совершал его. Повторная ошибка? Невыученный урок жизни? А ведь ему казалось, что уроки его закончены, что теперь он сам преподает остальным жестокие уроки жизни. Прогадал. Прогадал и не мог теперь насмотреться на неё. С фотографий на него смотрела предательница.  С фотографий на него смотрела его любовь.  В том неистовом и варварском виде, в котором Тэхен и заслуживал.  С фотографий на него смотрела девушка, которую он должен был уничтожить уже дважды и ни разу не смог. Не придушил тогда в поезде, не отправил к Джэсону на расправу. Пожалел. Жалостливый какой. И давился этой жалостью теперь, что острой костью дробила горло.  На рабочий телефон приходит уведомление. Тэхен откладывает фотографию, которую только что зажимал меж пальцев и тянется к телефону. На экране сообщение от Дон Гиля. Мужские брови сводятся к переносице. «Мистер Ким, добрый день. Вчера вечером Айрин вышла и не вернулась в квартиру. Камера возле аптеки запечатлела, как неизвестный уводит её в свою машину. Номер я уже пробил, передал Кёнджу» Тэхен перечитывает это трижды прежде, чем застывает, будто камень, перестав на мгновение испытывать какие-либо чувства, что занимали весь его разум и сердце ещё секунду назад, но стоит этому мгновению пройти – и он разбивается о прибой неприятных эмоций. Гнев, отчаяние, возмущение, злоба и горе – словом, ураган чего-то черного и негативного скручивает ему шею. В этот момент кто-то стучится в кабинет, отворяется дверь, но Тэхен даже не в силах разглядеть, кто стоит на пороге – его взгляд неясный, черный, полностью расфокусирован и размыт.  Сам Тэхен – вмиг разбит. На него напало бессилие, руки ослабели, но затем…  Бешенство. Бешенство одолевает им, словно диким псом, смирившимся со своей бездомностью и потому готовившимся стать безжалостным зверем. Готовым вогнать свои клыки в мягкую плоть, ощутить струйки крови, готовым разорвать вены, разорвать остервенело и безжалостно.  Как это она не вернулась в квартиру? Какой ещё, к черту, неизвестный увел её в свою машину?  Кто посмел? Кто, сука, посмел?  Кто?  — Босс? — ах, это Гён. Тэхен переводит на него смазанный взгляд. — Я на счет поставок. Все было доставлено, Йен с парнями занимается разгрузкой, но перевозчики Намджуна доложили, что в дороге была совершена попытка сорвать товар, — кажется, будто занятый рабочими делами парень совершенно не замечает, в какой буйности и ярости находится его босс сейчас. — Прикажете выследить?  Тэхен нервно сглатывает – горло его и правда разорвано.   — Кёнджу где?  Сиплый вопрос слегка хриплым исступленным голосом.  Гён хмурится, не понимая.   — Не знаю, — жмет плечами, пока Тэхен медленно багровеет. — К слову, он не говорил вам ещё? Китайцы желают устроить встречу. Накрытые склады мы компенсировали, но нужно уладить с ними отношения. Намджун требует…  — А я требую, чтобы ты заткнулся, Гён. Только после этого рыка, прожженного разъяренной требовательностью, Гён затыкается и наконец замечает, что на Киме живого места нет. Он бледен и красен одновременно. Он напряжен. Он зол. Жутко зол. Гён не соображает.       — Что-то не так, босс? Тэхен ничего не отвечает. В этой суровости, поглотившей его полностью, он набирает Кёнджу, пока Гён так и стоит в изумлении, проглотив язык. Что-то явно стряслось, но что?  Кёнджу отвечает боссу быстро, надо полагать, сходу о чем-то докладывая, но Ким перебивает его.   — Да, я уже в курсе, — рокочет. — Где ты? — он тяжело дышит, видимо, снова не дослушивая Кёнджу и требовательно обрывая его. — Куда увезла её тачка?  Гён продолжает стоять вкопанным и все, что ему остается – пытаться считывать все по лицу босса. То багровеет ещё больше. Видимо то, что сказал ему Кёнджу, пришлось Тэхену не по вкусу. Если бы Гёну было известно, что тачку, про которую требовал Ким, уже нашли – сожженную, без единой информации о водителе и о том, куда он увез Ли Айрин, то парень был точно понял, почему босс чуть ли не орал в трубку – точнее, именно это он и делал – и не просто настаивал, а приказывал разобраться с этой ситуацией тут же.  А затем сбросил, метнув телефон на стол, и зарылся в темные густые пряди длинными пальцами, будто грозясь вырвать.  Рвать на себе волосы оттого, что Тэхену стало только что известно, и правда хотелось.   — Сука, — протяжно выдыхает. Но ещё больше хотелось крови тех, кто это сделал.  Тэхена будто бы резко, в один момент, совершенно его не щадящий, перенесло в то время, когда ему угрожали через Айрин, когда пугали тем, что с ней случится нечто плохое.  И вот Айрин неизвестно где. И нечто плохое может происходить с ней в эту самую секунду. А он сидит здесь, за своим чертовым столе в треклятом Оазисе, и ни черта не может сделать. Не может тут же забрать её себе, прижать, не выпускать.  Допрыгался?  Не надо было отпускать её – продолжать держать Айрин при себе было бы худшим для неё оказанием и лучшим для него решением. Так Тэхен бы точно знал, что с ней. Что она разбита, опечалена, что в слезах захлебывается, да плевать, что ещё – главное, он бы знал, что с ней. И где она.  Теперь не знает. И власть, что въелась Тэхену под кожу, вдруг утекает сквозь пальцы.   — Что…  — На поставки мне похуй, Ген, — резко, грубо, отрезая любые попытки к переубеждению. —  Все доставлено? Отлично. О встрече пусть Намджун передаст время и место, а теперь уйди с глаз моих. Ким поднимается из-за стола, отодвинувшись на кресле с характерным скрипучим звуком, берет телефон, пачку сигарет и выходит на балкон, оставляя изумленного Гёна одного.  Лишь через некоторое время, когда до слуха вновь долетает злой голос босса, видимо, говорящего с кем-то по телефону, Гён выходит из кабинета, и оказывается в потоке гнусных мыслей, разъедающих мозг. Он ведь просто выполнял свою работу, как и всегда. Он ведь просто зашел отчитаться по рабочим моментам, как и всегда. Но его вдруг выкинули за шкирку, как слабого щенка из помета, которому не дают шанс на жизнь. Его вышвырнули, да ещё так злостно… И все из-за чего?  Все из-за какой-то дешевой девки, которую Ким трахал два месяца, и теперь она затопила его всегда настроенный лишь на работу разум. Затопила своими слезками и поманила своим пищащим голоском.  Гён тихо выругался. Что в ней такого? Обычная шавка, не годная ни на что, кроме как раздвигать ноги, но гонору то… Гён помнит ее надменное лицо, всегда кривящееся при виде Тэхена. Помнит её мерзкий голос, говорящий таким тоном, словно она здесь королева. Королевы нет, есть только король, и эта сучка, которая должна в ногах у него ползать, вдруг вздумала им руководить. Руководить его эмоциями.  Гён давно не видел Тэхена таким – взъерошенным, взбешенным, плюющим на собственный бизнес только потому, что с его шлюхой что-то стряслось.  Гён не узнает Тэхена. И ему это не нравится. И он знает, кто этому причина, и он хочет утопить эту причину в её же жалких слезах.

***

Тяжелый вздох разносится по комнате, наполняя её одним единственным звуком, который разрезает мертвую тишину. Сразу вслед за этим – тихий скрип кровати. Айрин переворачивается на другой бок, глаза её мутные, растерянные, с дрожащими зрачками смотрят в никуда.  Она не спала. Всю ночь. Вообще не сомкнула глаз.  И не потому, что не хотела – не могла. Ей слышалось, будто за дверью ходят, будто отворяется замок и сюда входит эта девушка с хищным оскалом, не предвещающим ничего хорошего. Ей чувствовалось, будто бы над ней начинают издеваться, будто её начинают терзать, кромсать, ломать, распыляя по ветру и все из-за кого? Из-за Ким Тэхена, которому едва ли есть до всего этого дело. Он ведь наверняка даже не в курсе, что она здесь. Откуда бы? Он свое ясно дал понять, когда не пожелал даже слушать её и выпер вон, словно её слова ничего для него не значат. Но, вероятно, так и есть. И сколько бы Айрин не чудилось в его взглядах и действиях странной чертовой заботы, её там на самом деле нет. Есть лишь его игра, безнравственная и подлая. Победитель в ней – всегда, несомненно, он. Проигравшие – все остальные, и они платят, но карманы девушки давно пусты.  Её так и держали взаперти. И это томительное ожидание своей участи было невыносимо. Оно было смерти подобно. Но она ведь и так умрет, разве нет? Надменный, злой и бездушный взгляд этой девушки, которую, кажется, Менхо назвал именем Ренэ, вбивал иглами в голову мысль о скорой, мучительной кончине.  Умереть из-за Тэхена… Вот же подлость.   Причем умереть не от его рук, а от рук его врагов, среди которых числится и сама Айрин. Уж не знает она, какую они там боль якобы собираются доставить её истязаниями Ким Тэхену, но в том, что мучения её будут напрасны, не сомневается.   Но где-то в глубине души ей все же хотелось, чтобы Ким эту боль испытал. Чтобы узнал о её смерти, и чтобы новость эта пронзила его сердце, или что там от него осталось. Но так не будет… Тэхена ничто не пробьет, а значит, она погибнет, так и не получив шанс на то, чтобы наконец прожить свою чертову, жалкую жизнь так, как хочет именно она. Без связей с ненужными людьми, без обязанностей платить по счетам, без угрозы быть схваченной и пригвозденной к пыточному столу.  Замок в двери поворачивается, слышится характерный скрипящий звук. Айрин устало поворачивает голову и фокусирует свой взгляд на Менхо, проходящему внутрь и держащему в руках поднос с едой и водой. Парень молча прошел к столу, видимо, собираясь с силами, чтобы начать диалог, пока Айрин молча выжигала на нем узоры.  Поставив еду и почесав затылок, парень, наконец, молвил.   — Принес тебе поесть, ты ведь голодна, верно? — он звучал вежливо, звучал тихо, он вселял надежду, что, быть может, жизнь её ещё не потеряна.  Что есть шанс… Айрин присела на кровати, убрала спутанные локоны назад.   — Я хочу уйти.  Менхо зажевал щеки изнутри, почувствовал вкус металла, но, в принципе, было плевать, потому что единственный вкус, который занимал все рецепторы – это вкус горечи.   — Прости, я пока не могу ничего сделать, — виновато отчитывается. — Ренэ настроена серьёзно.  Айрин, это услыхав, искажает лицо в истеричной ухмылке.   — Она ничего этим не добьется… — тихо шепчет, отведя глаза в сторону, а затем вдруг взрывается, расходясь криком по всей комнате. — Она не сделает ему больно! Тэхен меня вышвырнул, ему плевать на меня. Менхо тяжело вздыхает.   — Ей так не кажется.  В ответ девушка больше не кричит, прячась за молчанием. Да и толку кричать? Бесполезно. Ослепленные местью, они видят лишь свою правду, в которой её страдания заставляют страдать и Тэхена. Но, будь это правдой, Айрин бы тогда было даже не так печально за свою судьбу. Ей было бы не так обидно, знай она, что Ким испытает то же самое.  К еде она не притрагивается, ничего в итоге не отвечает и собирается уже обратно лечь, отвернувшись, но голос парня её тормозит.   — Отец специально держал меня подальше от всего этого, — не найдя слов утешения, Менхо вдруг решил открыться ей. — В детстве ему моей смертью даже как-то угрожали. Он отправил меня заграницу в надежде, что я проживу другую жизнь.   — Но ты выбрал вернуться и мстить.   — Разве я мог по-другому? — кажется, он действительно спрашивал это. Кажется, он пытался убедить самого себя в своих словах. — Айрин, Тэхен его не просто убил: он уничтожил все, что у него было. Кроме меня больше некому было мстить. Ну и кроме Ренэ… — тихо добавляет.   — Если она так любила жизнь в роскоши, могла бы потрудиться найти себе другого содержателя. Менхо был бы согласен. Если бы не одно «но»:  — Она любила моего отца, — разводит руками. — Ты ведь знаешь, что творит любовь.  Айрин поджимает губы. О да, она знает.   — Меня она однажды заставила предать.    — Жалеешь?   — А смысл? — дергает плечами. — Все в итоге привело меня к тому, что я умру из-за своей бывшей любви, — подумав, исправляется. — Во имя ее, точнее.  Менхо, видя эту разбитость в серых глазах, что ещё так недавно пылали и сверкали, вдруг набирается неожиданного мужества. Он выпрямляется, просит Айрин все-таки поесть, и выходит из комнаты, направляясь к Ренэ. Тревога на секунду отступила в нем, оставляя место для смелости. Картина в виде траурной Айрин, бледнеющей с каждым часом, сподвигла его на то, чтобы, наконец, вернуть контроль себе. Ведь именно он все это затеял, он это начал. Ему, стало быть, положено это закончить.  Он находит девушку в гостиной: та возится с камерой. Менхо хмурится, сначала не понимая, что она делает, но потом решает вернуться к боевому настрою.   — Ренэ, послушай, я понимаю, что тебе больно. Мне тоже больно, — бьет себя по груди. — Но что, если Тэхену и вправду плевать на неё? Насколько нам известно, он до сих пор не бросился на её поиски. Ренэ даже не посмотрела на него, не отвлеклась ни на секунду и, продолжая настраивать объектив, вдруг безразлично бросила.   — Просто потому что мы все отлично подчистили, — ехидная улыбка прошивает красное от предстоящих приятных эмоций лицо. — На этот раз не найдет. И все, что ему останется – это видеть, как она умирает.   — Видеть? — он не понимает, сосредотачиваюсь теперь на том, чем именно девушка сейчас занята.  Но та выдает ответ, как на ладони.  — Я засниму все на камеру.  По спине проходится дрожь: Менхо даже на секунду дергается от неприятного ощущения, затопившего тело. Все заснимет на камеру, значит?   — Ренэ, это бесчеловечно по отношению к Айрин, — попытался взыскать к морали, да не в том месте её искал. — Да, Тэхен та ещё мразь, и я бы лично размозжил ему лицо, но… Она разливается смехом, перебивая тем самым его пламенную речь, заставляя тем самым его остаться с открытым ртом.   — Лично размозжил ему лицо? — Ренэ впервые смотрит ему в глаза. — Да если бы вы встретились лично, твое собственное лицо скоро бы превратилось в кровавое месиво. Именно поэтому мы мстим косвенно, Менхо, — напоминает. — Напрямую Тэхен к себе не подпустит.  Но парень не сдается.   — И что, ты думаешь ему будет больно, когда он увидит эту… Запись? — морщится, смотря на камеру. Даже думать не хочется, какой именно сюжет Ренэ собралась на неё снимать. — А если нет? Тогда Айрин погибла напрасно…  Ему казалось, доводы его вполне логичны и обоснованны. Ему казалось, Ренэ не настолько жестока, чтобы лишать жизни невинного человека. Но то, как изменился её взгляд, став змеиным, то, как губы её стянулись в тонкую линию, словно проволокой сшитые, говорило об обратном.   — Она беременна.  Менхо перестает дышать.   — Ч-что?   — Водитель Шиву сказал, что эта дура покупала в аптеке препарат для прерывания беременности, — жмет плечами, как ни в чем не бывало. — Она залетела от Кима.  Заряд тока по телу. Воздух продолжает не лезть в легкие. Менхо спрашивает на последнем выдохе:   — И… И что ты хочешь этим мне сейчас сказать?  Грязные мысли разрослись толстыми корнями в больной голове. Ренэ прозвучала ненормально, помешанно, безумно.   — Тэхену не просто будет больно увидеть, как мучилась его шлюха, его разорвет на части, когда он узнает, что мы убили ещё и его ребенка, уж поверь.  Ледяной ужас сковал парня железными цепями. В горле застрял ком, не позволяя издать ни звука протеста. И, все же, когда легкие вновь наполнились кислородом, он вдруг смог выдавить из себя. — Ты… — сначала шепот. — Ты свихнулась, — затем крик. — Ты, блять, с ума сошла! Я выпущу её сейчас же… Он взвыл, понесясь обратно к комнате, но был остановлен цепкой рукой, что схватила его за локоть, дернув на себя.  — Нет, Менхо, ты не выпустишь её, — она звучит напористо и твердо. — Если бы убили тебя, твой отец бы сравнял весь мир с землей, но каждого бы повесил, понимаешь? — голос её давит свинцовой плитой, гасит весь настрой. — И плевать на моральные принципы, он бы сделал это, потому что ты его сын.  Менхо исказился, лицо его потеряло краски, оставив лишь мертвенно-серый фон вместо парня. Прямо перед ним разворачивалась чудовищная, нелепая трагедия. И он жаждал остановить её.   — Но я не такой, как он…  — Тебе и не нужно быть таким же, тебе всего лишь нужно взять себя в руки и позволить нам довести дело до конца. Но Ренэ не видит в глазах парня понимание, там лишь боль и возмущение, пока голос его тонет в бездне отчаяния.  — Цена слишком высока. Мускулы на лице Ренэ дернулись. Ярость поднялась из глубин, раскаленным потоком обжигая все внутри неё. И это была не просто злость, а уже дикая, первобытная ненависть, требующая выхода.  — Потому что ты влюбился в неё? В шлюху Кима? — шипит сквозь зубы, усиливает хватку на локте, не отпускает, впиваясь, словно змея.   — Она не…  — Она шлюха, Менхо, — в её глазах потемнело, мир сузился до узкого тоннеля, в конце которого маячил объект ненависти. — Она стонала под человеком, который застрелил твоего отца. Который все отобрал у него, а заодно и у тебя. У всех нас отобрал, — внутри клокотал хаос – вихрь оскорблений, обид и несправедливости, слившихся в единый разрушительный порыв, который она сейчас выливала на бедного парня. — Эта сучка не согласилась на твое повторное предложение о предательстве, да? Эта сучка не согласилась, чтобы ты увез её от Кима. А знаешь, почему? Потому что она кричала его имя, пока он кончал в неё. Потому что плевать она хотела на тебя и Инид. Едва ей стоило понять, как приятно вновь оказаться под крылом Тэхена, так она отвернулась от нас. И мы здесь ломали головы, пытаясь отмыть память о твоем отце, пока ублюдок Ким трахал её, понял теперь?    Под конец дыхание стало прерывистым, но Ренэ выглядела словно зверь, готовящийся к прыжку. Жажда мести, сладкая и горькая одновременно, затмевала разум. Уже не просто эмоция, уже не просто жажда мести – а инстинкт, древний и неумолимый, толкающий на край пропасти, где разум уступает место слепой ярости.  Менхо замер, обмяк после её буйных слов.   — Ренэ… Она обняла парня за лицо. Кровь стучала в висках, барабаня дикий ритм, разжигающий пламя гнева, но Ренэ вдруг зазвучала тихо и все же также неотступно.   — А теперь она там давит тебе на жалость, уверяя, что Тэхену не будет дела до ее мучений. Будет, Менхо, — кивает в такт своим словам, убеждая его. — И Мин Сонг, твой отец, погибнет не зря, едва ли я засниму все и отправлю ублюдку Киму, — голос без налета сучьей наглости и дерзости был удивительно тихим и равнодушным. Но все таким же уговаривающим. В глазах Менхо застыл страх, медленно перераставший в бессилие. Он долго молчал, смотря ей в глаза, и было видно, как в его собственных происходит борьба. Наконец, оправившись от внезапного удара и вернув себе твердость духа, он тихо спросил:   — А после? Ренэ внутренне выдохнула, понимая, что пробила эту глыбу сочувствия к подстилке Ким Тэхена.   — Мы исчезнем, — уверяет. — Уедем в Италию, или ты куда ты захочешь.  Парень так и стоял с остановившимся взглядом, искаженным лицом, неподвижный и безмолвный. В эти долгие минуты размышления, пролетевшие, как одно мгновение, он принял грозное, трудно давшееся ему решение и поклялся страшной клятвой перед отцом. Лицо его вдруг прояснилось и приняло более спокойное выражение, но в глазах теперь были жестокость и твердость, свидетельствовавшие о том, что в нем созрело какое-то решение.   — Ладно, — надломанный шепот срывается с его губ.  И столько в нем было умиротворения и смирения, переходящего в обреченность. Менхо приходится давить в себе свои чувства. Давить в себе самого себя. 

***

Вокруг раздается громкая, назойливая китайская речь.  Тэхен величаво сидит за круглым столом, на котором находятся бумаги и бутылки китайского фруктового вина. Рядом с ним расположился Намджун, а также нанятый им человек, чтобы переводить китайскую речь на корейский и обратно. За противоположной стороной стола сидят три китайских партнера Тэхена – тех самых, чьи склады подорвали эти мерзавцы. Это дежурная, вынужденная встреча, организованная Намджуном для урегулирования возможных возникших неприязней со стороны Китая после случившегося. Но, судя по тому, что встреча длится уже целый час и весь этот час китайцы то и делают, что распивают вино, да хвалят товар Кима, никаких претензий у них по поводу подорванных складов нет. Все ведь было возмещено – у Тэхена по-другому и не бывает. Тэхен – это гарант качества, за это его любят и боятся. И Ким бы рад в очередной раз насладиться сладкими речами партнеров, рад бы не искусственно, гордо улыбаться им в ответ, да только сегодня сияние его лица было фальшивым.  И, пускай его блестящий взгляд все за этим столом принимали за интерес, сам парень в этот миг сознанием был совершенно в другом месте и с другим человеком. Одним конкретным человеком, который вызывает в Тэхене животный голод. И тоску.  Встреча их проходила в дорогом китайском ресторане, где по такому случаю крутились вокруг самой диковинной красоты девушки. У них длинные волосы, фигуристые тела и улыбки, способные подарить несбыточную мечту, их взгляды кричат о намерении осуществить любые фантазии сидящих за столом людей. Но они знают, кто из сидящих за столом наделен большей властью, и их взгляды, прежде всего, направлены на Тэхена.  Но Ким на них в ответ не смотрит. Точнее, смотрит, но куда-то сквозь, смазанно, не задерживаясь, не фокусируясь, пока в его кипящей голове, смешиваясь с вязкими, липкими картинками, звучит один единственный женский голос. Это было так непривычно. Так непривычно, что вокруг щеголяло столько тел, жаждущих удовлетворить его голод, но Тэхен продолжал голодать.  Еще через полчаса встреча была закончена. Тэхен обменялся с китайцами дежурной улыбкой и пустым блеском в глазах. Были подписаны договоры о продлении сотрудничества, что означало, что нехилые деньги, которые китайцы платят за его дурь, будут и дальше продолжать поступать в карман, будут продолжать наделять его властью и силой. И это ведь не всё на сегодня – ещё через час назначена встреча теперь уже с возможно будущими партнерами из Японии, что обещает ещё большую власть, ещё большую силу. Кажется, что для Тэхена не должно было быть предела счастью. Кажется, происходило все то, о чем он когда-то мог только мечтать, а сейчас получал это с помощью Намджуна как нечто само разумеющееся.  Кажется, Тэхену было похуй на этих японцев. Плевать вообще. В его больной голове ни одной мысли о прибыли. Блять, ни одной.  Прижженный совершенно другими думами, он уже собирается покинуть ресторан, как вдруг на пороге появляется запыхавшийся Кёнджу. Взгляд его обеспокоен, и это беспокойство мгновенно передается Киму, что подносится к застывшему на входе в вип-комнату, где только что проходила встреча, подопечному.   — Тэхен… — слова застряли в пересохшем горле.  Кёнджу снова обращался к нему по имени, вне сомнений, что-то стряслось и стряслось серьёзно.   — Говори, ну.  Тэхен сгорает, не имея ни капли силы ждать ответа. Хочется потрясти бледного товарища за плечи, наорать, приказать немедленно доложить, что случилось, потому что все нутро Кима, стянувшись намертво в узел, кажется, чувствует, про что Кёнджу собирается ему доложить. Про кого он собирается доложить.  Кёнджу так и молчит, ничего не отвечая. Лишь протягивает какой-то смятый распечатанный конверт.  — Это пришло на почту Оазиса, — все, что он сумел вымолвить.  Тэхен буквально вырвал у него этот лист бумаги, развернул и глаза его, черные и налитые злостью и нетерпением, остервенело побежали по напечатанным строчкам.  «Твоя светловолосая сучка у нас. Но ты, наверное, уже в курсе, ведь ты следишь за ней, ведь тебе не плевать на неё, я права? Но если я не права, то видео, которое ты получишь уже через сутки, совсем тебя не затронет, так что беспокоиться не о чем, да, Тэхени? А, кстати, она беременна. Твой ребенок сдохнет внутри неё вместе с ней. Какая жалость» Тэхен перестает моргать.  Давление вдруг застучало в ушах, и, начав перечитывать последние предложения вновь, он ощутил, как его мелко потряхивало: в удушливой, вязкой жаре, повязавшей все тело в этом прохладном помещении.  Он перечитывает снова. И снова. И ещё раз. Мир вокруг заглушается.  И лишь грохочущее, гулкое и живое собственное дыхание врезалось в закупоренные уши и лезвием вспороло оцепенение, в котором раздавался гром чужих ропщущих слов. Она беременна от него. Его Айрин. От него. И она, черт возьми, сейчас непонятно где, в ожидании какой-то треклятой участи, которую придумала для неё одна блядь вместе с сыночком Сонга.  Сердце, едва отбивающее пульс под накипью грязи, разошлось по свежим швам. Воспоминания её слез и мольбы выслушать её вжались ему в череп, впились в клокочущую голову. Да плевать, что она бы там лепетала, пытаясь оправдать свой гнусный поступок – надо было просто оставить её у себя. И тогда бы ничего этого не было. Не было бы этой паскудной боли, что каждый раз жрёт и ломает как в первый. Тэхен смял бумажку в кулаке. Его мозг, контуженный и заебавшийся, бешено крутил шестеренками и шевелил извилинами, пытаясь найти выход.  Айрин, Айрин, Айрин…  — Тэхен, я…  — Вылези из кожи вон, но найди её, Кёнджу, — обесцвеченный ропот вылезает из Кима гремучей змеей. — Подключи всех людей и найди её сегодня же.  Сегодня же, блять. Потому что эта чертова сука с отродьем Сонга уже через сутки намереваются прислать ему какое-то ебаное видео. Тэхен не желает даже думать о том, что он может там увидеть. И сосредотачивается лишь на одной мысли: если он не спасет ее, если не успеет, то потеряется в этой боли. Изрежет себя ею, чтобы оставить способность чувствовать. Что-то, кроме пустоты и бездны разочарования, которая не могла умещаться в нём. Но каким-то образом уместилась. Партнеры, деньги, договоры, встречи, поставки – всё это Тэхену дороже жизни и всё это сейчас стирается в пыль перед одной лишь мыслью, что он может потерять Ли Айрин. Всё это становится ненужным перед одной лишь мыслью, что рядом с ним не будет её.  Когда Тэхен приходит в себя, то рядом оказывается Намджун, дергающий его за плечо и напоминающий о том, что скоро выезжать на встречу с японцами. Кёнджу рядом уже нет. Надо полагать, он сорвался в ту же секунду. И Тэхену тоже хотелось сорваться, но гребаная работа не ждёт. Ей плевать на то, что у Тэхена собираются забрать Айрин вместе с его ребенком внутри неё. Ей плевать, что у наркобарона впервые нет чутья на золотые монеты, впервые нет желания захапать себе побольше. Ей плевать, что Тэхену сейчас совсем не до наркобизнеса, которым он жил и дышал.  Сука…  Ким скидывает с себя руку недоумевающего Джуна, и разворачивается, сжимая губы, находя взглядом светловолосую девушку среди всех тех красоток, что кружили вокруг их стола. Голод смешивается внутри с яростью. Сам же парень будто бы смешивается с пустотой.  Он не думает. Проходит мимо выбранной девушки, кивком указывая той следовать за собой. Радостная, с блистающими глазами, она следует за ним, качая бедрами и ловя завидующие взгляды соперниц. Ким уводит её в уборочную, пропуская вперед, и запирает за ними дверь. Он не смотрит на её лицо и фигуру, он смотрит на её светлые волосы и подходит к раковине, опираясь о ту копчиком и сжимая её края в своих длинных, увитых кольцами, пальцах.   — Опускайся на колени.  Сверкнув глазами и не медля ни секунды, девушка опускается перед ним, скользя руками по его торсу и останавливает свои пальчики на туго затянутом ремне. Она чувствует, как он зол и напряжен. Она чувствует сочащийся из него стресс и ожесточение и готовится снять этот накал, расстегивая и спуская вниз брюки вместе с боксерами. Большая, слегка грубоватая ладонь тут же властно скользит по девичьей шее, в итоге сжимая в пальцах нижнюю челюсть и заставляя её приподнять подбородок. Впервые Тэхен всматривается в её лицо, и понимает, что эта распутница ни капли не похожа на неё. А потому рука его перемещается ей на макушку и склоняет голову к своему паху, так, чтобы он мог видеть лишь тот факт, что у неё светлые волосы. Расценивая это как призыв к действию, девушка обхватывает твердеющий член, развратно скользит по органу языком, слизывая смазку, раскрывает рот, чтобы деликатно заглотнуть, но тут же давится и шумно вбирает носом воздух, как только Ким одним рывком, не церемонясь насаживает её до основания. Пальцы больно впились в светлую макушку и размашисто, крупно и небрежно двигали её по всей длине. Тэхен нещадно трахал чужой рот, разрывая глотку и не обращал внимания на болезненные всхлипывания. Напротив, будто бы желая причинить ещё больше боли, он зафиксировал её голову обеими руками, и начал вбиваться бедрами в подрагивающее горло, в конце концов изливаясь туда с шумным горячим выдохом и на секунду прикрытыми глазами. А в голове перед ним стоит другая.  Вытер член о её же красную от жара щеку, поспешно застегнул брюки и, бросив ей под ноги денег, вышел вон.  Оральный секс удовлетворения не принес. Насыщения не произошло. Голод не был утолен, произошла лишь физическая разрядка, принесшая минимум наслаждения. Не было и радости от того, кто китайские партнеры замяли тот случай и продолжают сотрудничество. Не было радости от того, что сейчас он, кажется, заключит сделку с японцами, выйдя на новый рынок. На все это на-пле-вать.  Он сам не свой. Он едет на новую рабочую встречу в слепом бреду. Он жаждет Айрин, жаждет как кусок хлеба после месяца без еды. Она его предала, но она ему нужна. Нужна сейчас же – Тэхен разорваться готов от непонимания. В груди его зияла черная дыра, холодная и бездонная, словно в ней погасла целая звезда. Пока его водитель вез его на очередную встречу, каждый вдох отдавался колющей болью, словно осколки рассекшегося по швам сердца вонзались в легкие. Мир вокруг перестал волновать его, превратившись в блеклую, размытую копию былого времени, где она принадлежала ему. Память, словно безжалостный палач, подбрасывала обрывки моментов, когда Айрин бесшумно раскрывала рот, лежа под ним. Её прикосновения, её взгляды, тон её голоса. Она могла сколько угодно стоять на том, что ненавидит его, но её тело на него реагировало. И это значило лишь одно – у неё есть к нему чувства. Были, точнее. Он ведь все это уничтожил, растоптал. И злость на себя, словно кинжал, вонзалась в рану, напоминая о невозвратном, об утерянном навсегда. А теперь все его нутро истосковалось по её присутствию. В голове он будто бы слышал отголосок её голоса, а воздух был пропитан невидимым флёром её аромата, дразнящим и мучительным. Желание сделать её снова своей жгло изнутри. Увидеть её, услышать её голос, почувствовать тепло её руки, понять, что с ней все порядке – этого достаточно, чтобы на мгновение унять эту нестерпимую боль. Тэхен готов был на все, лишь бы увидеть её целой и невредимой, лишь бы уговорить её оставить ребенка, уговорить её быть с ним.  Но между ними пролегла пропасть, вырытая горьким недоразумением и роковым стечением обстоятельств. Он доставлял боль, она мстила за боль, предавая, затем он мстил за предательство, доставляя новую боль – вот их порочный круг. И он, стоя на краю, беспомощный и сломленный, мог лишь смотреть в этот круг, наполненный отчаянием и бесконечной жаждой.

***

Кёнджу гнала вперед паника. Целый день, взяв лучших сыщиков, работающих на Кима, он носится как угорелый. Носится так, будто под ногами раскаленные камни и если застыть на месте – сгоришь заживо. Но Мун и так понимает, что сгорит заживо, если не отыщет Ли Айрин.  Что-то тугое и склизкое поселилось внутри него. Предчувствие неминуемой беды рисовало в воображении картину бедствия, заставляя сердце биться в лихорадочном ритме. Надо было признать – на этот раз они действительно хорошо её спрятали, хорошо замели следы. И вместо того, чтобы ощутить облегчение оттого, что он нашел её и доставил Тэхену, Кёнджу ощущал терпкий привкус на языке, сжимающий горло комок, и тянущую боль в солнечном сплетении. Он вдруг представил себе, что бы чувствовал, если бы вот так похитили его жену, или сына, или их обоих. Если бы ему вот так же угрожали через ужасные слова на смятом листке. И тихий, но настойчивый голос тревоги сеял внутри безысходность. Неужели это то, о чем говорил Гён? Кёнджу не знал этого, и не желал знать. Он поджимал губы, выходя из очередного здания с нулевой информацией и с надежой смотрел на телефон, но парни, вместе с ним ищущие Айрин, лишь тихо отмечали красными точками в специальном приложении места, где её точно нет. Этими красными точками был заполнен уже почти весь гребаный Сеул. Они проверяли всех бывших и нынешних недоброжелателей Тэхена, они выходили на бизнесменов, что предоставляют оружие и людей. Ничего. Айрин бесследно исчезла.  Стрелки часов перевалили за девять вечера. Подступающая ночь – недобрый знак. Кёнджу с тяжелым вздохом смотрит на наручные часы, угрюмо проверяет информацию от парней, и заходит в очередное заведение, принадлежащее Инсону. Инсон не был ни врагом, ни другом Тэхена, но он, кажется, больше всех остальных был падок на крупные суммы денег. Таких надо проверять в первую очередь, но Мун добрался до него лишь сейчас.  Мужчину нехотя внутрь пропускает охрана и то, после того, как узнают в нем человека Ким Тэхена. Кёнджу двигается сквозь толпу и громкую музыку ночного клуба, принадлежащего Инсону и подходит к барной стойке, подзывая официанта. Вот только он заказывает у него не стопку соджу, от которой, к слову, сейчас бы не отказался, а просит позвать ему человека, который может вывести его на Инсона. Бармен кивает и, едва ли готовится отойти, как ему на плечо ложится чья-то элегантная рука с красивым тонким браслетом, обвивающем запястье и длинными красными ноготками. Возникающая из неоткуда девушка, перетянувшись через стойку, что-то сладко шепчет бармену на ухо, тот долго на неё смотрит в ответ, затем переводит взгляд на недоумевающего Кёнджу и возвращается к своим рабочим делам, не выполняя просьбы мужчины.  Мун переводит озадаченный взор на девушку, готовый раскрыть рот, но она его опережает, тут же скользя ближе и расходясь в громком, давящем уши писке:   — Мун Кёнджу? — обольстительно улыбается. — Какая встреча!  Мужчина её восторга не разделяет, но и злиться не спешит.   — Помню твое лицо, не помню имени, прости, — отрезает он сухо.  Девушка поджимает яркие губки, медленно тянет.   — И многим девушкам ты так говоришь?   — Одной, — он приподнимает одну руку, указывая на обручальное кольцо.  Она смеется в ответ, кокетливо касаясь крепкого мужского плеча, но Кёнджу не сводит глаз с её лица. Он не врет – он её где-то видел. И профессиональное чутье мужчины подсказывает, что девушка оказалась рядом с ним не для того, чтобы пофлиртовать.   — Я бывшая Джэсона, уж его-то знаешь, верно? — перестав хохотать, та игриво склоняет голову вбок.  Кёнджу задумчиво кивает. Точно, Джэсон пару раз приходил в её компании к Киму в Оазис.   — Что, решила перебраться к Инсону?   — Ага, — жмет плечами та. — Но знаешь, Джэсон платил мне больше, так что я уже жалею.  Ну он же видит, что это всё пустая болтовня. Что она тут совершенно не за этим. И теряет терпение.   — Прости, нет времени посочувствовать. Зачем остановила бармена?  Наконец девушка замирает, убирая напускную веселость с лица, и глаза её очерчивает странная аура.   — Я же говорю – Инсон не очень щедро платит мне, так что за большие деньги я, пожалуй, готова продать некую информацию, — она переходит на шепот, но Мун слышит все отчетливо, и соображает тут же, доставая бумажник, и выкладывая приличную сумму денег, что наверняка доходит до той суммы прибыли, какую этот клуб получит со всех гостей этой ночью.  Девушка улыбается, придвигая деньги к себе.     — Не знаю, насколько тебе будет интересно, но я слышала, как у Инсона неизвестный купил вчера вечером десять человек, готовых на камеру поочередно изнасиловать девушку.  Она говорит это без доли смущения или страха, говорит, как сказала бы самую обыденную вещь. А вот Кёнджу побледнел. И молчал. Негодяйка тоже замолчала. Тогда Кёнджу выложил ещё денег, почти опустошив свой кошелек. Девушка цепляет купюры глазами, прикидывает полученную сумму и переводит внимательный взгляд на мужчину, что внимает ей.   — Так получилось, что я видела фото, которое показали согласившимся, — она видит, как на нем не остается живого места. — На фото была одна прелестная светловолосая девушка, что как-то приходила в компании Тэхена на вечер Джэсона.  О, боги.  На спине такого стойкого и привыкшего к дерьму Кёнджу, холод разъедает кожу. Он ощущает, что предчувствие было правдиво – и вмиг неведомая беда, огромная и непоправимая, нависла над головой. Лучше боссу не знать, конечно, что эти уроды задумали. И все же Кёнджу должен будет сообщить ему это. Но перед этим он должен узнать ещё кое-что.  — Они уже уехали? — спрашивает про тех парней, которые согласились на предложение.   — Их выкупили на сегодняшнюю ночь, — шепчет она в ответ. — А ночь подступает, так что тебе лучше поторопиться, Мун Кёнджу.  Удушливый, спертый воздух, в котором смешались запахи пота, дыма и алкоголя, не лез в легкие. Сердце Кёнджу забилось с одной единственной мыслью, пока он доставал телефон, чтобы сообщить то, что только что узнал – лишь бы они успели до того, как будет совершена эта непоправимая ошибка. Лишь бы они успели…