Как твоё сердце будет разбито

Исчезло всё почти

В переливах души.

Надеюсь, слышишь ты, 

Как сердце моё дрожит.

Душевные раны незримы для людского взора, однако они никогда не закрываются: всегда мучительные, всегда кровоточащие, они вечно остаются разверстыми в глубинах человеческой души.  Когда выбор стоит между смертью и жизнью, причем той самой новой жизнью, о какой ты всегда мечтала, а не той, вынужденной, в которую тебя поместили, в которой у тебя есть абсолютно все, кроме самой себя, то, пожалуй, стоит выбирать не смерть. И Айрин её не выбрала. Ладони, протянутые вверх, дрожат, но показывают жест смирения. Глаза, дрожащие, наполненные страхом и болью, смотрят на своего потенциального убийцу, игнорируя дуло пистолета. Тот не выстрелит, если того не захочет парень. А он того не захочет, если Айрин решится на это. Но что она теряет? Всего лишь прежнюю жизнь, четко выстроенную Тэхеном по полочкам, четко спланированную, охраняемую от любых пакостливых рук, что посмеют протянуться к ней. Что она теряет? Свою квартиру почти в самом центре своего любимого города, чудесный бутик, так ей полюбившийся, покупателей, многие из которых стали постоянными и грели сердце каждый раз, когда Айрин видела их лица, разговоры с Сонэ в перерывах, пока никого из клиентов нет, вкусный кофе из заведения напротив. А еще Айрин теряет Тэхена. И вместе с тем — разъедающие больную голову мысли после работы в этой самой квартире, теряет его прикосновения, поездки, куда бы она ни захотела, теряет его обещания, слова любви и, конечно же, все те страдания, что он ей принес и ещё собирался принести. Теряет их не случившуюся свадьбу, будущего ребенка.  Но главное, что она не теряет при этом себя, верно? Ведь во всем этом выше перечисленном самой Айрин не было. Лишь безжизненное тело, подчиняющиеся условиям тирана. А теперь ей дают шанс, причем такой любезный, что надо радоваться вдруг открывшейся возможности. Радовалась ли Айрин, когда Гён, услышав её выбор, тяжело кивнул, убрав пистолет и жестом руки приказал лезть обратно в тачку? Радовалась ли она, когда парень, окольными путями мча к аэропорту, бурчал что-то про то, что у него есть там свои люди, что можно обойти всевозможные связи Тэхена и сделать так, что она улетит из Сеула незамеченной? Должна была, но на деле… На деле сердце её билось трепетной птицей в клетке рёбер, то взмывая ввысь от новой надежды, то камнем падая в бездну отчаяния. Ей даже страшно подумать о том, в каком состоянии будет Тэхен, когда все узнает. А узнает он совсем скоро, ведь сейчас, вместо того, чтобы ехать к нему на встречу, Айрин едет в аэропорт, чтобы навсегда покинуть Сеул. Навсегда. Слово это терзало её смятением, словно бабочка, бьющаяся о стекло. Сидя на заднем сиденье машины, смотря за тем, как мелькает за стеклом ночной Сеул, как покрапывает дождь, и капли его стекают в стороны оттого, с какой скоростью мчит Гён, Айрин с ужасом осознает, что пытается убеждать себя. Что взвешивает все за и против касательно принятого решения, что лицо Тэхена, разгневанное и пугающее, мелькает перед глазами и лишь это, пожалуй, подкрепляет веру в то, что она не просто не проигрывает, а даже выигрывает в этой ситуации. Ведь подумать только — ей так претила мысль о жизни с ним, так было тошно, так душило понимание, что он владеет ею, распоряжается её жизнью, что он дал ей красивую обертку, спрятав внутри настоящий яд, впрыснутый в сладкий шоколад. Он разорвал, уничтожил, подчинил, заставил, принудил. Он шептал, что любит, и Айрин не сомневается в том, что это правда — вот только любовь Тэхена всегда была эгоистична.  Даже тогда, три года назад, когда он разорвал их отношения, он тоже сделал это из собственного эгоизма. Боялся, что потеряет свое особое высокое положение в обществе Сеула, которого таким трудом добился и ради которого не готов был жертвовать любовью. Из собственного эгоизма он выдвинул ей эти гребаные три месяца, как условия расплаты за ложь. Из него же он потом дарил ей квартиру и бутик, оплачивал месяц в лучшем отеле Сеула, оплачивал поездку в Париж. Так почему теперь Айрин не может поступить эгоистично? Хоть раз дать ему попробовать вкус его же действий? Обидно лишь за Сонэ, но это жертва, на которую придется пойти. И девушка повторяет это себе, как заклинание, дающее хоть какую-то силу. Повторяет и игнорирует то, как в быстро вздымающейся груди её зарождается нечто похожее на тоску. Будто бы паутина невидимых нитей связывала её с ним, нитей, сотканных из привычки. И каждая мысль о том, что сейчас она собирается оборвать эти нити, вызывает вместе с упорной радостью и странную боль, словно, уезжая сейчас, Айрин отрывает часть себя самой. Но и это девушка, запуская пятерню в светлые волосы, объясняет себе риском — тем, что она бросает привычный быт ради призрачной надежды на то, чтобы жить только так, как хочет она, чтобы принадлежать наконец самой себе. Но, чем ближе они подъезжали к аэропорту, тем больше сомнения клубились туманом в её голове, застилая дорогу, и каждый шаг вперёд казался предательством. Очередным предательством Тэхена. Его любви — искаженной, ненасытной. Но он заслуживает этого в отместку за то, что сделал с ней, правда? Айрин уже не знает. Ничего не знает, кроме того, что прямо сейчас бросает абсолютно всё и уезжает в неизвестность.  Наверное, все могло сложиться иначе. Наверное, в какой-нибудь другой жизни их любовь, которая должна была быть светом, не превратилась в клетку. В какой-нибудь другой жизни любовь Тэхена — жаркая, всепоглощающая — не казалась Айрин удушающей, словно густой плющ, обвивающий её душу и лишающий возможности дышать. И пока ватные ноги шагали в здание, перед глазами стоял его образ: знакомые черты, которые девушка узнает из тысячи, сияющие глаза, полные жадного обожания. При воспоминании о его прикосновениях по коже пробегала волна мурашек, смешанных с отвращением. Гён, действуя из алчности и ненависти, на самом деле оказывает Айрин огромную услугу, разрывая этот порочной круг, позволяя вырваться из плена Тэхеновой эгоистичной страсти, которая требовала девчонку без остатка, растворяя в себе её собственную личность. Но… Вдруг она ошибается, и то, что между ней и Тэхеном происходит, можно было решить иначе? Эти сомнения терзали её душу, заставляя колебаться на краю пропасти. Но в глубине сердца Айрин знала: остаться — значит потерять себя, навсегда угаснуть в тени его любви, а, раз представился такой шанс, глупо будет его упускать.  Гён говорит следовать за ним. Дальше — черный вход, длинные коридоры, он с кем-то здоровается, что-то шепчет, кивает в сторону стоящей позади девушки, жмет руку, говорит следовать за ним дальше. В итоге они оказываются в небольшой комнате, где за компьютером сидит мужчина в очках, сквозь оправы которых он, после коротких слов Гёна о том, что данную девушку нужно отправить по тихой, чтобы никто не смог узнать, куда она улетела, рассмотрел Айрин, что-то потыкав в своем экране, вновь вскинув взгляд на девушку и интересуясь, куда бы та хотела полететь, перечисляя рейсы, которые отправляются в ближайшие полчаса.  Айрин, которая до этого самого момента, как в тумане, лишь тонула в мыслях о том, что творила, теперь начала судорожно соображать. Но один единственный вариант приходит ей на ум тут же, словно судьба, зная, что вскоре произойдет, заранее подготовила её, и девчонка вдруг роется в своей сумочке, находит там визитку, что дала ей Мадлен в Париже и, прожигая глазами буквы на маленькой карточке, прикидывает, что сразу в это место ехать будет опасно. Гён может быть сколько угодно уверен, что все схвачено, но Айрин слишком хорошо знает Тэхена, чтобы понимать, что он вывернет мир наизнанку, чтобы её найти. А потому девушка называет другой город — Лондон — из которого потом планирует добраться до конечного пункта.  Так, как самолет вот-вот готовился отлетать, девушку проводили тут же. Гён всучил ей карту, сказал, что денег с неё хватит на первое время, а дальше «пусть сама разбирается». Айрин, удивленная таким жестом от человека, который был готов её убить, растерянно карту принимает, пока её, спотыкающуюся о собственные ноги, провожают в самолет. Хотя, надо полагать, Гён не желал её именно убивать. Он желал избавиться. И он избавился.  Айрин, которая ещё час назад ехала к Тэхену на встречу, оказывается в салоне самолета. В голове гудит. Понимание того, что она больше не увидит Тэхена, не увидит Сонэ, не вернется в свою квартиру, не откроет завтра утром бутик, что она совсем скоро окажется в другом городе, среди незнакомых лиц и новых возможностей, не умещается в шатком сознании. Всё произошло слишком быстро, чтобы осознать и отдать себе отчет в том, что происходит. Но одно Айрин чувствует наверняка — если все получится, если Тэхен не придет по её душу даже в другой стране, то, получается, она будет свободна? Свободна. С тем лишь фактом, что за спиной останется разбитое сердце, и эхом будет звучать его имя. С тем лишь фактом, что страх сжимает девичье горло холодными пальцами. Страх одиночества, страх неизвестности, страх причинить ему боль. Айрин все ещё не понимала или не хотела понимать для себя, смогла ли бы она вновь его полюбить, но понимала, что банально привыкла к нему. К его надменному взгляду, что теплел каждый раз, когда касался её. Однако эта привычка не могла конкурировать с её стремлением к свободе, к самореализации, к возможности быть собой, а не отражением его желаний. Девушка приросла лопатками к спинке сиденья. Стюардессы носятся вокруг, что-то говорят, проводят инструктаж безопасности, пилот объявляет, что они готовы к взлету — Айрин ничего, кроме стука собственного сердца не слышит. Все в голове прокручивает сценарии того, что с ним будет. Он будет зол, будет яростен, будет крушить — она уверена. И девушке оставалось только надеяться, что со временем, когда буря злости и порывы непонимания вместе с готовностью убить каждого, кто не доследил, притихнут, парень поймёт, что её бегство — это, все-таки, не предательство, а единственный способ для них обоих обрести истинное счастье, пусть и порознь. Что когда-нибудь Тэхен сможет понять, что, надрывая глотку и не понимая, почему она сбежала, ведь он любил её, поймёт, что он любил её, как собственность, а не как личность, достойную уважения и свободы. А может, и не поймёт. Теперь уже Айрин это неведомо, и она со стеклянным взором наблюдает за тем, как крыло самолета в окошке напротив оказывается все выше и выше от земли. Наблюдает, как становится виден в нем город — весь Сеул, похожий на темное море, в котором переливаются миллионы огней. И волны этого моря бурные, неистовые, яростные и алчные, неведающие покоя, вечно сталкивающиеся, вечно вспененные.  Вечно губительные. 

***

Тэхен в нетерпении смотрит на дорогие золотые часы, обвивающие запястье и постукивает каблуком туфлей, и пальцами по столу, на котором горят свечи и лежит в ведерке со льдом бутылка вина. Парень задумчиво обводит взглядом панораму города, открывающуюся с высокого этажа, на котором располагается ресторан, и вновь бросает недовольный взгляд на часы. Даже, если учесть, что могли быть пробки, так как это вечер пятницы, то Гисок уже почти как час должен был привести Айрин. Тэхен был терпелив, поскольку его грела мысль о том, что сегодня их с Айрин вечер будет особенным, все же, терпению его подошел конец. И, не имея сил более ждать в неведении, когда же девушка уже приедет, Ким набрал сначала Гисока. Тот трубку не взял. Дважды. Уже на это Тэхен нахмурился, смотря в телефон, но все же, не чувствуя пока что внутри никакой паники, нашел номер Айрин. Абонент недоступен.  Тэхен замирает с трубкой у телефона, пока взгляд его медленно поднимается с пола наверх, замирая где-то по середине и невидяще смотря перед собой, пока внутри беспокойство, словно ядовитый плющ, сердце его мгновенно путает, с каждой секундой оплетая все туже и туже. Самые худшие предположения тут же полезли в голову, и череп готов был разорваться под напором клокочущих мыслей. Море пламени затопило мозг.  Конечно же, Тэхен сразу поднимает тревогу. Конечно же, он сразу обзванивает всех приближенных, чтобы те, бросив свои дела, направили все силы на то, чтобы выяснить, какого, мать его, хрена Айрин сейчас не с ним. Какого хрена телефон её вне зона доступа. Вслед за тем, как Тэхен вылетает из заведения и ныряет в тачку, даже не понимая, куда приказывать водителю ехать, беспокойство сменяет бешенство, обрушиваясь на него, как раскаленный кусок железа, испепеляя остатки самоконтроля и здравого смысла. Пока Ким в беспамятстве едет по её адресу, его уже успевает набрать Йен, сказавший о том, что в квартире пусто, бутик также закрыт и там выключен свет, Гисок продолжает не выходить на связь. Он также сообщает, что информацию передали Дон Гилю. Тэхен все это слушает и трет руками лоб, зарываясь в черные волосы, готовый их с корнями вырвать. Он нервно коленом дрыгает, чувствует, как его жрет страх. Тот самый страх, который когда-то вынудил его бросить Айрин. Но теперь этот страх не пугает Тэхена, а заставляет чувствовать ярость. Парень прокручивает в голове каждого из своих потенциальных врагов, и животная злоба вырывается из самых глубин его души. Он прикидывает, кто мог украсть его девочку, перебирает имена, и ощущает на кончиках пальцев кровь от их сердец. Так проходит час. Никаких вестей о том, где сейчас Айрин и что с ней. Проходит два. Известно лишь, что из дома она вышла и села в машину, на которой должен был забрать её Гисок, но дальше та поехала такими путями, где не везде установлены камеры и отследить точное место, куда повезли Айрин, пока не удается. Тэхен все это слушает и внутри него клокочет лава, готовая взорваться и уничтожить все вокруг. Весь гребаный Сеул.  Он чувствовал, как кровь стучит в висках, как мышцы напрягаются до предела, готовые к действию. Хотелось крушить, ломать, рвать на части этот проклятый город, который посмел отнять у него самое дорогое. Ненависть к неизвестному врагу, к тем темным именам, что могли причинить ей вред, душила его, словно удавка. Глубоко ночью Тэхен приезжает в Оазис, стоящий на голове из-за тревоги, поднятой боссом. Каждый час Киму дается невыносимо тяжело. Он ждёт, что, если это кто-то из его потенциальных врагов, то должна прийти новость. Ему должны заявить о содеянном, выдвинуть условия. Тэхен ждёт, но этого не происходит. Никто не сообщает Киму о том, с какой целью выкрал дорогого ему человека. Никто не просит выкуп взамен на этого человека. Никто не выдвигает условия. Ничего. И Тэхен, опираясь о стол в своем кабинете, чувствует, как бессилие, невозможность что-либо сделать, превращают его в зверя, готового к сиюминутной атаке. Он готов был броситься в пекло, сражаться с любым противником, лишь бы вернуть ее. Лишь бы понять, что с Айрин все в порядке. Но с кем сражаться, если он даже не знает, где она и что с ней случилось? Эта неизвестность запирает в клетку, вынуждает гнев ощущать, который, подобно наркотику, опьянял его, застилая разум, заставляя видеть мир в искаженном свете. Ближе к утру, когда информации по Айрин не прибавлялось, Тэхену начало казаться, что все вокруг сговорились против него, что каждый человек, на него работающий, что-то знает и молчит. Хотелось на них всех кинуться, затрясти за плечи, потребовать ответа, которого, он знал, у них не будет.  Вне себя от эмоций, Тэхен едет к Айрин в квартиру, будто лично хочет убедиться, что её там нет. За окном мелькает уходящая ночь. Тэхен не спал и не уснет теперь долго. За окном мелькает Сеул. Город, некогда знакомый и уютный, превратился теперь в лабиринт отчаяния, где каждый переулок, каждая улица казались насмешкой над его бессилием. Он метался из стороны в сторону, словно раненый зверь, выкрикивая ее имя в надежде на чудо, на отклик из бездушных улиц, что скрыли её от его глаз. Не дожидается лифта, который едет слишком медленно, и бежит вверх по лестнице пешком. Ноги гудят от усталости, но он не мог остановиться, одержимый навязчивой идеей найти ее, пока еще не стало слишком поздно. В голове рождаются самые страшные картины, одна ужаснее другой, и каждая из них вонзается в сердце ледяным кинжалом. Когда Тэхен оказался в её квартире, за большими панорамными окнами уже забрезжило утро, бледное и зловещее, и в его голубоватом свете Тэхеново бледное лицо, исказившееся в тревоге и злости, выглядело ещё более мрачным. Тэхен бездумно бродит по её пустой квартире, ловит запах её духов, видит, что все вещи на месте, что ничего не собрано и откидывает мысль о побеге. Тэхен опирается ладонями о стол, прожигает его взглядом и думает-думает-думает. Он чувствовал себя обманутым, преданным, ограбленным. У него украли не просто любимую девушку, у него украли часть его самого, его будущее, его счастье. И это безнаказанным он не оставит. Он вывернет мир наизнанку, но найдет ее, чего бы это ему ни стоило. Это бешенство, это первобытное чувство, заставит его двигаться вперед, пока он не добьется своего. Весь следующий день Тэхен, выпивая одну за другой чашки кофе и выкуривая неимоверное количество сигарет, продолжает нещадные поиски. Свою злость и гнев он обрушивает в виде бранных слов на Гёна и Йена за то, что те не уследили. И приказывает искать дальше. Враги Тэхена молчат. И тот понимает — это не они. Тогда кто? Кто увез его Айрин? Сонэ ни о чем не в курсе — это выясняют ещё утром. Тэхен, которого нервное возбуждение не покидает, срывается на Намджуна, который смеет говорить что-то про поставки.  Тэхену на них плевать. На все наплевать, кроме неё.  И вечером, когда он сидит у себя в кабинете, с расстегнутой на верхние пуговицы рубашкой, с растрепанными волосами, с бешеным взглядом, в кабинет заходит Гён, сообщая следующую информацию: Дон Гилю удалось выяснить, что Айрин была замечена в аэропорту. На какой рейс она села, к сожалению, неизвестно. Но известно, что девушка была одна, никто не тащил её силком, никто не заставлял. Она села на неизвестный рейс по своей воле.  Тэхен это слушает, стеклянным черным взглядом смотря в лицо Гёну, пока меж трясущихся зажатых пальцев сжата сигарета, с которой на стол падает пепел. Тэхен слушает, и каждое слово Гёна обрушивается на него, как удар ножа, лишая его сил. Раздавленный полученной информацией, Тэхен с криками выгоняет Гёна прочь. Едва ли дверь в его кабинет закрывается, из груди вырывается не то стон, не то рычания, и Ким прижимает ладони к вискам.  Никто не заставлял её. Никто не тащил силком. По своей воле.  По. Своей. Воле.  Тэхену в это верить не хочется. Вся его сущность этой информации протестует. Гнев, горячий и обжигающий, подобно лаве, клокотал в каждой клетке тела, грозя разорвать изнутри. По своей воле. И это был гнев обманутого доверия, растоптанной веры, украденного будущего. Ярость вздымалась подобно волне, готовой обрушиться на все вокруг. Тэхену хотелось кричать, крушить, выть от боли и обиды. Но сквозь этот яростный ураган пробивалась ледяная игла растерянности. В голове нещадно пульсировал вопрос: «Почему?».  Почему она ушла? Почему оставила его? Оставила всю свою жизнь, что он ей здесь подарил? Оставила квартиру, бутик, свою чертову подружку, мать в Сувоне.  Почему?  В этой внезапной тишине, оставшейся после ее ухода, он ощущал себя осколком разбитого зеркала, в котором когда-то отражалась их совместная жизнь. И мысли о их свадьбе, что теперь не случится, превратились в режущую боль. Гнев и растерянность сплелись в тугой клубок, парализующий волю, лишающий способности мыслить здраво. Он сидел, словно громом пораженный, не в силах ни двинуться с места, ни понять, что делать дальше. Тэхен, нервно докурив, провел дрожащей рукой по слипшимся от пота волосам. Он, никогда не знавший жалости, был сам теперь жалок в своей разрушающей боли.  Айрин сбежала от него.  Но Айрин не могла сбежать только лишь по своей воле — Тэхен не допускал этой мысли, она свела бы его с ума. Айрин сбежала, но ей помогли сбежать. Её вынудили это сделать какие-то обстоятельства. И тому, в чьем облачении были эти обстоятельства, лучше начать молиться, чтобы смерть его была чуть менее жестокой, чем могла бы быть. 

***

Из двух зол всегда выбирают меньшее.  Перелет дался тяжело. Тоска обвилась вокруг девичьего сердца, словно плющ, задушив ростки радости и оставив лишь горький привкус сожаления. Сбежала. Словно от огня, убеждая себя, что разрыв — это милосердие, избавление от неизбежной боли. Но теперь, сидя в самолете, когда пути назад нет, Айрин то была твердо уверена, что поступает правильно, то готова была хвататься за волосы от понимания того, что происходит. Лицо Тэхена, его слова, безжалостно перечеркнутые, его надменная улыбка, его взгляд, полный любви и нежности — все высечено под веками, что даже глаза не закрыть.  Сбежала. От него, от собственных страхов, от неуверенности в себе, от боязни жить жизнью, себе не принадлежащей, от боязни, что жизнь эта не будет так уж сильно докучать. В какой-то момент девушка не выдержала, тело её напряглось, из глаз брызнули позорные слезы. Айрин опустила лицо, скрыв его за волосами и тихо плакала. Просто от эмоций. Почти весь полет.  Лондон был покрыт хмурой пеленой, сотканной из серого неба и моросящего дождя, похожего скорее на колючую пыль, чем на живительную влагу. Когда Айрин сошла с трапа, одетая в слишком легкую для такой погоды одежду, дикий холод проник, кажется, под самую кожу, словно тонкие ледяные иглы, обжигая ту и заставляя невольно съеживаться. Когда оказалась в теплом здании аэропорта, то, немного согревшись и имея на руках всего ничего — маленькую сумочку, в которой хотя и была карта с приличной суммой денег, Айрин начала судорожно соображать. В голове всё ещё не укладывалось, что все произошло так быстро, так внезапно, слишком неожиданно, чтобы понять — она больше не в Сеуле. Больше не с Тэхеном. Ей не нужно открывать с утра бутик и ждать покупателей. Ей не нужно весь день надеяться, что Ким ничего не напишет и не позовет её на очередное свидание, ей не нужно вечером возвращаться в свою роскошную квартиру, о какой ей теперь только мечтать и томительно ждать, когда гнусные мысли съедят заживо.  Ей всего лишь нужно начать новую жизнь. Непонятно как, непонятно где.  Точнее, где — было написано у неё на карточке Бристольским адресом. Ближайшие рейсы в этот город девушка и принялась смотреть. А голова гудит. Голова не понимает, почему сейчас ещё только раннее утро, хотя должен быть день. Голова не понимает, почему должна думать о том, как бы добраться поскорее до чужого города вместо того, чтобы проснуться в родном и любимом.  Обмен валюты, новый билет, снова самолет.    Бристоль встретил прохладным, влажным дыханием, совсем не похожим на сухой, жаркий воздух Сеула. Айрин стояла у выхода из аэропорта, сжимая маленькую сумочку, в которой уже садился телефон и пустым взглядом смотрела на чужие улицы, город, людей. Казалось, что она сама пропитана этим Бристольским туманом — такая же зябкая, неуверенная и немного размытая. Такси до адреса, указанного на карточке, пока в голове репетирует речь на английском, а глаза смотрят за стекло, окольцовывая взглядом непривычные пейзажи города. В Сеуле всё было чётко, выгравировано в памяти до мельчайших деталей: неоновые вывески, отражающиеся в глазах, запах кимчи и жареного мяса, тепло руки Тэхена, сжимающей её ладонь. Здесь, в Бристоле, всё было новым, нетронутым, как чистый холст, на котором она должна была нарисовать свою новую жизнь. Но холст этот был серым, под стать небу над головой. Тоска — острая, как битое стекло — царапала изнутри, не давая вдохнуть полной грудью. Айрин не страшно, ей — странно, ей непонятно. Она сбежала, преследуемая призраком любви, но этот призрак, казалось, преследовал её даже здесь, в чужом городе, шепча его имя на языке ветра. Ощущение сообственной хрупкости, как тонкий фарфор, привезенный из Кореи. Не хочется сломаться под тяжестью воспоминаний, под грузом одиночества. Но в глубине души теплилась надежда, крошечная, как искра, что со временем, в этом новом, туманном Бристоле, она сможет собрать осколки своего разбитого сердца и склеить их в нечто новое, сильное и прекрасное. Возможно, Бристольский туман смоет старую боль, и на его месте прорастет цветок новой, свободной жизни. Возможно…  И с тоской в сердце и слепым непонятным чувством в груди, со слезящимися глазами, Айрин выходит из такси и смотрит на вывеску, сверяя её с той, что написана на карточке в руке. Все сходится. 

***

Ген кладет на стол телефон, по которому долгие сорок минут разговаривал по поводу Японских поставок и зарывается в темные волосы, озадаченно бегая глазами перед собой. Он думает уже, что надо будет, как в Оазисе закончит, набрать Тэхена и сообщить ему все. Хотя, учитывая то, в каком положении духа находится его босс последнюю неделю с того самого дня, как девка улетела ночным рейсом, едва ли Кима сейчас будут волновать какие-то проблемы с японцами. И это было хреново. Ведь добиться Гён желал совершенно противоположного эффекта, но… Но стоило быть терпеливым. В конце концов, эта гребаная рана, которую продажная шлюха оставила его боссу, затянется, и все станет, как прежде. Как и должно быть в их бизнесе.  Парень кладет бумаги в ящик, закрывает его на ключ, и уже готовится двинуться к выходу из комнаты, как вдруг дверь в неё открывается. В проеме оказывается Ким Тэхен. Он заходит, голову опустив, так, что челка падает на лоб, мутный, полный чего-то страшного, взгляд скрывая. Заходит, засунув руки в карманы брюк, пока поверх коричневой рубашки накинут пиджак на плечи. Заходит, делая несколько медленных, вальяжных шагов по комнате, пока на него, ни о чем не подозревая, смотрит Гён.   — Вам Намджун ещё не сообщал? — парень не знает, почему босс сейчас в Оазисе, если должен быть на встрече с важными клиентами, но решает использовать этот шанс, чтобы сообщить информацию. — В Токио какой-то дилер слишком недоволен вашими поставками. Думаю, будет разумно предпринять меры безопасности.   Тэхен опирается копчиком о край стола, обхватывая тот плотно сжатыми пальцами, на некоторых их которых дорогие кольца и впервые за все время поднимает на подчиненного взгляд. И все, что ещё было живого в нем после случившегося, сосредоточилось в его глазах, и эти глаза, как бы помимо его воли прикованные к такому гадкому и подлому человеку, как Гён, пылали огнём и кровью.  Тэхен не знал, как сдерживал себя сейчас.  Он не знал, как не сошел с ума.  Гён точного ответа в черных глазах, на него смотрящих, прочитать не может, но чувствует, что что-то не так. Едва ли это чувство доходит до него, как в дверном проеме показывается Йен и ещё пара людей Кима. И смотрят они на вмиг растерявшегося Гёна дико, даже почти остервенело. Гён знает — Йен так смотрит на своих жертв.     — Босс? — он растерянно оглядывается на Кима.  Вместо ответа Тэхен достает из кармана диктофон, жмет на черную кнопку, и комнату, повисшую в тишине, предвещающей расправу, оглушает голос погибшего Менхо.  «А что с Айрин?» И следом же слышится на записи ответ Гёна:  «Рад бы сказать, что её посетила участь этих шлюх, но, увы, босс благосклонен» Гён слушает свой собственный голос, и тело его немеет. Вмиг понимает, что его ожидает и затравленно глядит на Тэхена, пятясь назад.   — Босс, что…   — Это был ты, — слова, в кровавый окрашенные, слетают с губ. — Ты убил Гисока, — почти по слогам, медленно, словно убеждает его. — И ты, надо полагать, хотел убить и её. Где она?  Ледяной пот выступил на лбу, ноги подкосились, мысли закружились в мозгу, расшатанные, испорченные. Гён мысленно проклял Йена. Чертов диктофон? Серьёзно? То есть все прошло гладко, и босс не подумал бы на него, если бы не эта запись?   — Я… — его объяла паника. Он столько раз видел, как босс расправляется с предателями, и позабыл, что может оказаться на их месте. — Подождите, дайте мне объяснить!   — Где она? — строгим выражением лица запрещая все эти слюнявые оправдания, которые Тэхену нахрен не нужны.  Ему нужно знать лишь одно.  Гён сглатывает, пока со стороны его беспомощностью впервые за все время упивается Йен, стоя с наглой ухмылкой на лице. Надо же. Маска величия спадает с лица, когда понимаешь, что проебался, правда? Йен никогда не считал Гёна глупым. Теперь он считает его только таким. Парень явно зарвался, возомнил себя невесть кем.   — Я не… Я не знаю, — губы его дрожали, он с трудом выговаривал слова. — Она уехала в Лондон, это все, что мне известно.  Объятый невыразимым ужасом, парень наблюдал за тем, как Тэхен смертельно побледнел: его глаза вспыхнули грозным огнём. Страшный, неумолимый, он вдруг громко выдохнул, запустил руку в волосы, тихо и истерично рассмеялся.   — Знаешь, когда я брал тебя на работу, я видел в твоих глазах эту жадность до денег и подумал – вот тот, кто мне нужен, — поджал губы, задумчиво закивал. — Вот тот, кто принесет мне эти купюры, а значит, и власть.  Гён слушает и не слышит. Все соображать лихорадочно пытается, надеясь как-то шкуру свою спасти. Пусть и знает — его теперь ничто не спасет, но кто перед страхом смерти не попробует её, неизбежной, избежать?   — Это была ошибка, — Ген дрожит то ли от гнева, то ли от стыда. — Я просто… Я думал, она лишняя, я думал, она погубит вас! — задыхаясь от волнения.  — Я тоже так однажды думал, — Тэхен придается мимолетному гнетущему воспоминанию. — Сейчас я уверен – ничто не погубит нас, кроме нас самих, — Тэхен сказал с улыбкой, от которой кровь застыла в жилах, — И ты погубил себя, Гён.  Крик ужаса, который не мог сорваться с уст, застыл во взгляде парня. И застыл он там на жалкую секунду прежде, чем Тэхен кивнул Йену и двум другим парням и те, почти облизнувшись от преддверия расправы, сразу кинулись коршунами на сжавшегося в комок трусливого хорька, возомнившего себя львом. Вот только настоящий лев за такое будет беспощаден.  Гёна начали бить сразу: свалившийся на пол, он даже толком не закрывался. Знал, что бесполезно? Возможно. Гён не был глупым, и за это Ким его даже ценил, но кусать руку, которая тебя кормит — самая настоящая глупость. Самая свирепая из всех. Гён что-то вопил, истошно надрываясь, о чем-то умолял, просил выслушать, обещал найти её, обещал вернуть. Тэхен не слушал. Ему, в общем-то, было всё равно на Гёна, на то, как быстро или медленно Йен убьет его, и это было странно. За ошибки Тэхен любил наказывать, со вкусом, жестоко, порой сам. Порой слишком жестоко. И, главное — долго. Чтобы в больном воспаленном мозгу лишь одна мысль осталась. Мысль о собственных гребаных действиях и их последствиях.  Однако впервые Киму все равно. Он не сомневается, что Йен не убьет этого идиота так быстро, как следует помучает. Но от этого ни холодно, ни горячо.  Ведь это не вернет Айрин.  Тэхен поднимается к себе в кабинет, оставляя за собой с каждой минутой все более приглушаемые крики. Молча закрывает за собой дверь с глухим звуком, каблуки дорогой обуви стучат по вылизанному паркету, длинные пальцы хватают спинку кресла, сжимают особенно сильно, особенно отчаянно. Тэхен склоняется, голову опуская. И так стоит невесть сколько времени неподвижный, безмолвный, прислушиваясь к биению собственного сердца. Время это кажется вечностью. Жестокой, выверенной страданием, вечностью.  В конце концов он в это глубокое бархатное кресло опускается, да так и замирает с вытянутой из ящичка сигаретой в руках. В одну точку перед собой смотрит. Кабинет его был погружен в полу-мрак, только кое где мерцали блики на стеклах шкафов и по углам золоченных обивок мебели. Гён, надо полагать, уже почти без сознания, но Тэхен о нем совсем не думает.  Это не вернет Айрин.  Сеул, может быть, Тэхену и принадлежит, но мир за его пределами огромен. И даже Киму не подвластен. Куда девушка далее направилась из Лондона — неизвестно. Её не найти, если она сама не пожелает, а она не пожелает.   — Вернись, солнце… Шепот. Мольбы. Отчаяния. Признания собственной слабости перед ней.  Вернись.  Прошу тебя. Умоляю. Он повторял её имя со вздохами тоски, со стонами боли, с хрипом отчаяния.  Он погрузился во мрак. Вокруг него и в нем самом всё замерло: его деятельный ум охватили оцепенение, его сердце стремилось к ней в неизвестные края.

***

Тихо моросило. Столица Кореи готовилась к осени. Над могилой старого друга склонился мужчина в черном пальто. Лоб его был изборожден морщинами, говорящими о неотступных горьких думах, а глаза горели под веками. Он дышал. Прерывисто, с придыханиями, и казалось, что при каждом вздохе рвались жизненные пружины в его груди.  Нестерпимая мука. Он чувствовал, что задыхается в одиночестве, в этой пустоте, некогда заполненной ею.  Горящие черным глаза читают имя на надгробии, горло дергается от попытки сглотнуть вязкую слюну.   — Она ушла, Кёнджу, — эти слова гложат его и он, как безумец, готов разрывать себе грудь ногтями. — Она покинула меня, как и ты. Никого у меня больше не осталось, только деньги. Я ими жил, я их жаждал, я власти хотел. Оказалось, что есть нечто большее, чем власть, — треснуто улыбается. — Нечто, чем мне никогда не владеть.  Пара месяцев минула с тех пор, как Айрин однажды не приехала к нему на вечер. Тот вечер, когда он собирался сделать её официально своей. Эти самые пару месяцев Тэхен поиски не прекращал, но они ничем не оборачивались. Эти самые пару месяцев он чувствовал, как на грудную клетку его опустилась цепь. Он больше не пустит туда никого, никогда. И весь тщательно наводимый аристократический лоск смывается каждый раз, когда Тэхен оказывается у могилы единственного друга, рассказывая про то, как его покинула его единственная в жизни любовь.  Лицо Тэхена сделалось за это время совсем сурово, ведь его омрачили бесконечные несчастья, и если бы его сердце не окаменело, как бы оно вынесло все удары, что он испытал? Никак. А потому оно окаменело. Весь Тэхен — окаменел.  Детская мечта покорения Сеула изначально никогда не имела сердца, потому что для её достижения нужно было оставить иллюзии, выйти из зоны комфорта и доказать свою силу в холодном, равнодушном мире большого города, где нет места любви и привязанности к чему-либо, кроме денег. Тэхен больше и не привязан. Эта цепь насильно разорвана вместе с кровью и кожей с его тела. И следы её красные ежедневно напоминают об утрате. Она оглушает, затапливая разум бесконечным количеством боли и вины. Тэхен любил думать, что Сеул принадлежит ему.  О том, что чертова столица окажется полностью ненужной без его любимой девочки, никто не предупредил.