Семейные ценности

      Марат, как всегда, припирается не вовремя.       Он возникает в дверном проёме тренерской, как чёрт из табакерки — весь взмокший, взмыленный и чрезвычайно напуганный. Мимолётно здоровается, немного переводит дух и затягивает длинный, непонятный и сбивчивый монолог.       Даже руку, мразь, впопыхах подать забывает. Уши бы ему надрать как следует, чтоб на всю жизнь запомнил. И только вероятность нешуточно схлопотать за это от Адидаса старшего заставляет Кощея сильно не рыпаться.       Он с недовольным видом отставляет пустой гранёный стакан. Разумеется, появление Марата полностью сводит на нет желание слегка тяпнуть — так, для бодрости. А этот, глядишь, ещё наябедничает Вове, чем он тут в свободное время занимается, хотя клятвенно, чуть ли не прилюдно обещал завязать.       Ну, Кощей в процессе, вообще-то.       — Внимательно слушаю, — перебивает он лепет Марата и небрежно откидывается назад. — По-русски только давай.       — Там это… — выдыхает Марат и неопределённо машет рукой в сторону выхода.       Кощей не спускает с него глаз. Зря, видимо, он наивно и самонадеянно решил, что сегодня день пройдёт ровно, спокойно, без происшествий.       Накаркал, сука.       — Там у Вовы крыша поехала, — продолжает Марат, неуверенно косясь на старшего.       — И чё? — спрашивает Кощей.       Вот ещё новость. Когда такое было, чтоб у ветерана войны кукушка не засвистела? А у Вовы-то давно чердак начало продувать — ещё задолго до войны. Кощей знает: своими собственными глазами эту динамику наблюдал. Про человека, с которым в огонь и в воду готов, не такое узна́ешь.       И всё же слова Марата заставляют Кощея слегка напрячься. Поэтому скорее из праздного интереса, чем от волнения по поводу Вовиной сохранности он молча выслушивает Марата, раскуривая сигарету.       — Он Турбо с Зимой заставил бегать.       Марат так и стоит истуканом на пороге, явно чувствуя себя не в своей тарелке, и нервно теребит рукава безразмерной синей куртки. То ли волнуется, то ли через какие-то свои смехотворные принципы переступает, обращаясь к Кощею. А может, и то, и другое.       Кощей закидывает ногу на ногу. Его тянет смеяться, но приходится силой сдерживать рвущуюся наружу улыбку.       — Бегать, значит, заставил… — задумчиво повторяет он.       — Сорок кругов, — с нажимом уточняет Марат. — Без остановки.       Ладно, про себя признаёт Кощей, это уже гораздо серьёзнее. Но всё равно смешно.       — Всех пацанов смотреть заставил, — почти отчаянно жалуется Марат. — Уже минут двадцать их гоняет.       — А ты-то чё здесь тогда?       Марат чешет затылок, шмыгает носом, мнётся, не решаясь сказать правду.       А правда, видимо, заключается в том, что он по-тихому свалил со стадиона, пока Вова не видит, и сверкая пятками щеманул обратно в качалку — искать Кощея. Зная, что он — пожалуй, единственный из тех, кто имеет право его старшему братцу отвесить вежливых пиздюлей. В оздоровительных целях, понятное дело.       Кощею достаточно и красноречивого молчания. Он, тяжело вздыхая, тушит окурок о бортик стеклянной пепельницы, хлопает себя по колену и нехотя поднимается с места.       — Ладно, шагай. Разберусь, — говорит он Марату. — И давай быстрее, пока брат не заметил, что ты слямзил. А то сам сорок кругов побежишь.

***

      Кощей слышит Вовин надорванный голос аж с соседнего двора и безошибочно определяет место основных событий.       — Бестолочи! — беспощадно рвёт глотку Вова. — Быстрее бегите!       Кощей не торопится: пересекает двор, осматривает родные глазу окрестности и курит, поплотнее запахнув дублёнку. Воздух — неожиданно холодный для середины февраля. А вокруг — безлюдно, тихо и мирно, не считая громогласный Вовин тенор, эхом разносящийся среди малоэтажек.       Кощей заворачивает за угол дома, перебегает узкую улочку рядом с теплотрассой, и ему открывается обзор на интереснейшую картину: «универсамовские» стоят полукругом, скучковавшись, нахохлившись, словно голуби. Вова — посередине, в самом центре мальчишеской толпы. Скорлупа огибает дорожку стадиона, вылупив на старшего глаза, как на истинного наместника Христова.       А Турбо с Зимой в одних мастерках наворачивают круги по стадиону, то бледнея, то краснея, и напоминая при этом двух крохотных хомяков в одном гигантском колесе. Их одёжка валяется бесформенной кучей неподалёку: две куртки, пёстрый шарфик Зимы и Валеркина шапка, чёрная с ярко-красным — всё свалено вместе и присыпано мелким снегом.       — Старшаки, а мозгов — с гулькин нос! — комментирует Вова. — Дебилы хреновы! Быстрее, активнее! Щас под ручку бежать будете, чтоб весь район видел. Валерка, шевелись!       — Адидас! — зовёт Кощей, когда их отделяет ещё метров пятнадцать, и прерывает его издевательскую тираду.       Пацанское скопление единым движением множества голов оборачивается к Кощею — все разом, на автомате, как один слитный организм. И Вова вроде бы делает абсолютно то же самое, и всё равно заметно выделяется на фоне других — фигурой, лицом и взглядом. Да вообще всем, что имеет.       Босота при виде Кощея сразу же глазки в пол опускает, стыдливо шаркает ногами и палит куда-то в сторону. А Вова другой — он спокойно смотрит Кощею прямо в глаза.       — Здорóво.       Они обмениваются рукопожатиями и улыбками. Кощей хлопает Вову по плечу, надавливая чуть сильнее обычного, и сразу старается увести подальше от чужих ушей и глаз.       — Долго эти марафонцы ещё снег топтать будут, а? — спрашивает Кощей, указывая подбородком на Турбо с Зимой.       Он мимолётно подмечает, что они, пусть и бегут вместе, но как-то нескладно, разрозненно, и даже друг на друга не смотрят. А у Турбо, ко всему прочему, под правым глазом наливается синевой свежий фингал.       — Который круг? — Вова смотрит через плечо на коротконогого пацана, которому, наверное, поручил вести счёт вместо себя.       — Четырнадцатый, — отчитывается тот, вытягиваясь по струнке, становясь чуточку выше.       — Ну, считай, ещё двадцать шесть.       — Жестоко, — говорит Кощей. — А чё натворили-то?       — Кипиш лишний наводят, зубы друг другу пересчитывают, парней напрягают, — говорит Вова. — Дебилы. Еле разняли.       Двоица вышеупомянутых, тяжело дыша, проплывает мимо. Кощей провожает их взглядом, поворачивается к Вове и уже без утайки уводит его подальше от остальных.       — Вов, давай завязывай, — говорит он тихо и вкрадчиво. — Хватит им.       — Куда хватит? — возмущается Вова. — Они ещё свой косяк не отработали.       — Да ты посмотри, у них морды вон синие уже!       — Ну и?       — Чё и? Ты, что ли, будешь потом им апельсины в больничку носить, Вова?       Тот пытается ещё что-нибудь придумать и возразить, но уже сильно не настаивает. Отмахивается, мол, делай как знаешь. Пусть будет по-твоему — в смысле, по-идиотски.       — Вахит, Валера! — орёт Кощей через весь стадион. — Оделись по-быстрому и на базу метнулись, слышали? Скажите, чтоб вам чаю сообразили, и грейтесь.       И, наблюдая за тем, как Турбо и Зима послушно отряхивают заснеженную одежду, а потом натягивают её на себя, обращается к хмурому Вове:       — Я с ними поговорю. А ты иди проветрись, подкрепись, вздремни… — и поправляет овечью подкладку Вовиного капюшона. — Нервный какой-то стал.       — Будешь тут спокойным… — ворчит Адидас в ответ и сплёвывает себе под ноги.       — Всё с ними нормально будет. Ты, главное, отдохни.       — А ты-то чего? Клюнул уже с утра пораньше для доброты душевной?       Кощей выразительно смотрит на него, и в мыслях не думая обижаться. Он потом ему это ещё обязательно припомнит, как время подойдёт.       — Ни в одном глазу. Как стёклышко, — говорит Кощей и ведь даже не врёт. — А по поводу этих оболтусов… Сам всё должен понимать: молодая кровь, энергия через край.       — Взрослеть им давно пора, — отвечает Вова.       Он жуёт губы, хочет что-то ещё сказать, но так и не решается.       — Ладно, — произносит за него Кощей. — Вечером поговорим.       Он уже разворачивается и отходит, когда слышит единственное слово, тихо брошенное в спину со стыдливой надеждой.       — Придёшь?       Кощей оборачивается через плечо и не может противостоять улыбке, которая сама собой расплывается по губам.       — Куда денусь?

***

      — Ну, товарищи, кто за выпить, а?       Кощей ставит на стол перед пацанами три рюмки — чистые, блестящие, идущие в ход только по праздникам или на особо радостных событиях. И хотя Новый год уже прошёл давно, а никто из братцев Кощея пока с зоны не откинулся, он в тот день всё-таки достаёт из закромов дорогой сердцу набор из шести рюмок. Таким образом выказывая исключительное уважение к напротив сидящим суперам.       Только было бы им до этого дело.       — Не, спасибо, — мямлит Турбо в ответ на щедрое предложение.       И, опуская голову, продолжает рассматривать носки своих кроссовок. Зима вообще просто качает головой в знак отказа и продолжает упорно молчать. Он за последние часы и двух слов вслух не произнёс.       — Ладно, — жмёт плечами Кощей и подливает только себе.       Одним махом опрокидывает в себя рюмку водки, даже не поморщившись, закусывает кусочком подсохшего чёрного хлеба и наслаждается жаром, обволакивающим стенки желудка. Кощею это сейчас очень надо, правда. А Вова как-нибудь простит. Если узнает вообще.       Когда водочка расходится по телу приятным теплом, Кощей принимается за то, что с некоторых пор умеет лучше всего — за пристальное, но ненавязчивое наблюдение. Собеседники его — потупившиеся, насупленные, неразговорчивые — расселись как можно дальше друг от друга, уподобляясь разругавшимся бабкам на подъездной скамейке. Уши у обоих горят огнём. Правый глаз Турбо сильно припух и уже окрасился разными оттенками сине-фиолетового, а нижнюю губу Зимы рассёк свежий кровоподтёк.       Видно, здорово сцепились.       — Ну, рассказывайте. Чё не поделили-то? — спрашивает Кощей, откусывая нарезанный хлеб. — Да не молчите вы, как партизаны. Сорок кругов наматывать не заставлю.       После продолжительного молчания Турбо, дёргая уголком губ, всё-таки невнятно бормочет:       — Девушку.       — Девушку? — Кощей в изумлении поднимает брови. — Ого.       И пока он размышляет, Зима бросает на Валеру колкий взгляд и вяло выдаёт краткое:       — Ага.       — Прелесть какая, — почти растроганно продолжает Кощей. — Что за девушка? Откуда будет?       — Она… — мямлит Турбо, — ну, местная.       Он говорит растерянно и смущённо, будто не предполагал, что кто-нибудь будет об этом так подробно расспрашивать.       А Кощею мало водки. Теперь хочется закурить.       — Как зовут-то? — он вытаскивает из бумажной коробочки сигарету, вертит её в пальцах.       Турбо и Зима молчат долго, а потом одновременно говорят, перебивая друг друга:       — Маша.       — Лера.       Кощей глядит на них, медленно переводя взгляд с одного на другого.       — Чё, не определились?       Теперь у Турбо красными становятся не только торчащие уши, но и щёки. И открытый участок шеи над воротничком мастерки. Зима визуально остаётся спокойным, только большие глаза нервно бегают по убогому интерьеру тренерской.       Возможно, Вова в чём-то и прав. Мозгов тут — действительно с гулькин нос.       Кощей устало вздыхает и раздаёт суперам по сигаретке. Прикуривает обоим, выдерживает паузу, разрешает чуть расслабиться. И после нескольких неторопливых затяжек говорит:       — А теперь слушайте, пацаны. Вы же парни понятливые, а?       Понятливые парни синхронно кивают, как керамические китайские болванчики, и теперь уже не решаются оторвать глаза от пола.       — Ну а чё такой хуйнёй маетесь-то? Детский садик. Бестолковку надо включать, прежде чем чё-то делать. Адидас вон вас уже в беспредельщики записал. Нехорошо, а?       Старшаки снова согласно кивают — как на допросе, ей-богу.       — А если у вас друг к другу есть вопросики… личного характера, то решайте их как-то по-другому. Лады?       Турбо совсем тушуется, превращаясь из грозного супера в нашкодившего первоклассника. По цвету его лица Кощей без труда определяет, что пора уже сворачиваться с этой тягомотной нравственной выволочкой.       — Короче, ещё раз такую херню за вами замечу, все сто побежите, — говорит он. — А сегодня щелбанами отделаетесь.       — Чё? — озадаченно хмурится Турбо.       — Чё слышал, Валерик.       И пока Валера заторможенно переваривает предложение Кощея, Зима уже подсаживается ближе и, оттопырив средний палец левой рукой, отвешивает ему звонкий щелбан прямо в середину лба. Потом сам покорно снимает шапку, готовясь принять ответный удар.       А Кощей с трудом сдерживает смех, прикрывая рот рукой, в которой держит дотлевающую сигарету.       Вова у него вечером со смеху упадёт.