Семейные ценности

      Кощей разлепляет глаза минуты за три до будильника — у него всегда так. Даже в выходные и праздники. Даже при недосыпе после разного рода ночных активностей. Кстати, весьма удовлетворительных, но очень энергозатратных.       В квартире холодно, и вылезать из-под одеяла со сбитым пододеяльником совсем не хочется.       Кощей неторопливо потягивается, хрустит косточками, светит пузом из-под задравшейся майки. Потом ложится на бок и, подперев подбородок ладонью, пихает Адидаса куда придётся — первый удар попадает в грудь.       — Вов.       Ноль реакции. Спит как убитый. И сладенько ещё так похрапывает, собака.       — Вова-а.       Кощей трясёт его за плечи и наконец добивается слабого, недовольного ворчания.       — Чего тебе?       — Вова, блядь, пять утра уже. Вставай.       Адидас вслепую, не открывая глаза, отмахивается от Кощея, и севшим спросонья голосом медленно выговаривает:       — Вова не блядь. Свали.       Тут на комоде звенит будильник, за что с размаху получает от Адидаса по металлической шапке: удивительно, откуда Вова столько силы и сноровки берёт, если только что едва языком ворочал.       Будильник со звоном падает куда-то под просевший скрипучий диван. Зная, что вполне может повторить его судьбу, Кощей всё равно продолжает свои изощрённые попытки воззвать к Вовиной совести.       — Суворов, ёбаный в рот, поднимай жопу.       Вова падает на подушку, нахально ухмыляется, причмокивает губами и, отвернув голову, говорит:       — А ночью ты вроде бы по-другому говорил…       — Вот паскуда.       Кощей хватает свою подушку, топит в ней Вовино безмятежное лицо и наваливается сверху. Адидас сопротивляется и возмущённо орёт, но сквозь ткань, пух и Кощеевы ладони не слышно, что именно.       Завязывается глупая детская возня — такая же, из-за которой вчера всё и началось, к слову. В конце концов, Вова побеждает в короткой борьбе, избавляется от удушающего захвата и устало предлагает мировую:       — Да всё-всё! Хорош!       Он нависает над Кощеем, схватив его за запястья и пригвоздив к дивану весом своего тела. Они смотрят друг на друга секунд пять — неотрывно, ошалело, как семь лет назад, когда впервые сдуру поцеловались за гаражами.       — Я тебя сейчас по яйцам пну, — серьёзным тоном говорит Кощей, — если не отпустишь.       Вове приходится отпустить.       — А может, ну нахер? — говорит он жалобно. — Поди обойдёмся?       — Нет, не обойдёмся. Ты пацанам обещал. Мне обещал.       — Ладно, — печально вздыхает Вова. — Ну пять минут дай ещё полежу. Или десять…       Кощей каким-то хитровыебанным приёмом скидывает Вову с дивана — да так искусно и быстро, что тот успевает только тяжело приземлиться на пол и протяжно застонать от боли, прострелившей позвоночник от копчика до самых лопаток.       — Да-а, Вовочка, вот как бывает, если долго выкобениваться, — говорит Кощей, свешивая ноги с дивана.       Вова обречённо роняет голову на ковёр, недовольно трёт ушибленную задницу поверх семейников и говорит:       — Да понял я, не начинай. Иди лучше чайник поставь, что ли, — Вова кряхтит, подымаясь. — Сволота.       — И я тебя, Вов.

***

      В ванной Вова умывает лицо ледяной водой, чтобы стряхнуть с себя остатки сна. Потом чистит зубы, полощет горло, разминает плечи, одновременно причёсывая усы, и ещё недолго смотрит в зеркало, впаянное в тёмно-зелёный кафель с мелким белым рисуночком.       То, что Вова видит в отражении, вполне его удовлетворяет. Некоторые тридцать первого декабря и того хуже выглядят — особенно в половину шестого утра.       На кухне Кощей курит в форточку, изредка заходясь страшными приступами кашля.       — В термос тебе чаю налил, — хрипло говорит он. — С лимоном.       — А пожрать?       — А пожрать сам. Не в гостях же, в конце концов.       Вова готовит две порции своего фирменного блюда — нечто среднее между болтуньей и жареным хлебом. От потрескивающей сковороды поднимается ароматный пар, и кухню немедленно окутывает приятное тепло.       Никита тем временем докуривает уже вторую сигарету за утро, меланхолично посматривая в заиндевевшее окно. Из форточки дует, и Вова ругается, осторожно переворачивая куски хлеба деревянной лопаточкой.       — Всю квартиру провонял, блин.       — А ночью ты вроде бы сам прикурить просил, — не поворачивая головы, отвечает Кощей.       Едят вдвоем, запивая Вовину стряпню крепким сладким чаем. Оба — на грани того, чтобы послать этот Новый год на три весёлые, вернуться в остывшую кровать и с чистой совестью проспать до самого боя курантов.       Но нет. Слишком много сделано, стрёмно сдаваться.       На выходе из квартиры Кощей пытается подсунуть обувающемуся Вове что-то квадратное и серебристо-блестящее.       — На вот, возьми.       — Чё это? — хмурится Вова.       — Фляга отцовская.       — А внутри чё?       Кощей закатывает глаза.       — Сбитень брусничный, блядь. Бери уже, согреешься хоть.       — Не надо. У меня чай.       — Да возьми ты, — настаивает Кощей. — На всякий случай.       — Не буду я самогон твой гадостный пить.       — Просто возьми.       Вова вздыхает, принимает фляжку, нагретую чужими руками, и неохотно суёт её во внутренний карман куртки.       — Доволен?       — И шапку надень.       На этом у Вовы совсем кончается терпение, и он прощается отрывистым взмахом руки, распахивая перед собой входную дверь.       — Всё, давай, до встречи!

***

      Очередь у крупногабаритного КамАЗа, вставшего боком к продуктовому магазину, выстраивается соответствующая. Гигантская — как во времена войны.       Вова, стоя в самом хвосте человеческой цепочки, не видит, что происходит в её начале. Можно только догадываться, что дела там делаются до жути медленно и не по-человечески.       Половина седьмого. Темень жуткая. Вова пока не чувствует ни холода, ни усталости и наблюдает за происходящим вокруг — незаинтересованно, так, от нечего делать. Отвинчивает крышку термоса, наливает в неё первую порцию обжигающего чая. Ждёт.       Восемь. Он переминается с ноги на ногу. Пальцы в ботинках постепенно подмерзают, приходится их подгибать. Вова греет ладони о термос и повыше поднимает ворот свитера. Ждёт.       Девять. Какие-то мужики впереди начинают ругаться, Вова прислушивается к перепалке, заправляя свитер в штаны, набрасывает капюшон, ёжится и продолжает ждать. Из носа уже давно течёт в три ручья.       Половина десятого. Над домами появляется первый солнечный луч. Озябший Вова достаёт шапку, оставленную в кармане куртки чьей-то заботливой рукой. Натягивает фернандельку на голову и с наслаждением думает о фляжке, но сразу же отметает идею, которая не может кончиться хорошо. Он допивает остывший чай из термоса.       Десять тридцать. Очередь редеет и потихоньку двигается. Кто-то сдаётся и, опустив голову, против ветра топает домой. Вова завидует и хочет так же. Мысли о том, что с ним может сделать Кощей, если он вернётся в качалку с пустыми руками, прерывают звуки ожесточённой драки. Бабы кричат и расступаются, очередь разламывается зигзагом. Вове чудом удаётся разнять мужиков, от одного из которых крепко получает в нос. Он, размазывая кровь, плетётся на своё место и продолжает ждать.       Одиннадцать. Он находит кусок утрамбованного снега и прикладывает к середине лица. Боль немного утихает, зато щёки и ноздри обжигает кусачий холод. Кощеева фляжка заманчиво оттягивает внутренний карман. Вова терпит.       Полдень. Солнце перемахивает через зенит и начинает клониться к горизонту. Поругавшиеся мужики, которые к тому времени уже успели примириться и чуть ли не побрататься, как бы невзначай прибиваются к Вове, утягивая его в долгий пустой разговор. Вова не против: так время идёт чуточку быстрее. Делать всё равно нечего, поэтому травят байки со службы, шутят шутки, пересказывают анекдоты.       Вскоре мужики предлагают водку, и Вова долго смотрит на них, принимая роковое решение, а потом взмахом руки посылает всё к чертям и соглашается. Наливают водку в крышку и передают друг другу по очереди, шкерясь от ментов как малолетки. Вова закусывает долькой лимона, которую вытряс на ладонь из термоса.       Час дня. А может, уже и два?.. Впрочем, разница небольшая.       В ход идёт Кощеева фляжка, а в ней — снадобье какое-то, по-другому и не скажешь. По вкусу — спиртяга галимая, зато эффект — ого-го. Мужикам тоже нравится. Втроём они обнимаются, как стародавние друзья, зачем-то затягивают унылую «Катюшу», бодаются, приплясывают на месте, заливаются хохотом и неотвратимо собирают собой косые взгляды прохожих…       Последующее Вова, честно признаться, помнит плохо. В памяти отпечатывается только смех, талый снег на морде и за шиворотом, гневные возгласы приличных дам — из тех, которые каждый раз визжат во всю глотку, если кто-то рядом нарушает устоявшиеся морально-нравственные принципы.       А потом…       Потом ленивая, неповоротливая очередь наконец добирается до Вовы.       Он шмыгает носом и широкой, абсолютно неадекватной улыбкой встречает объёмную продавщицу в искусственной шубейке, крашенной под лису.       — Сколько вам? — грубовато спрашивает женщина, хлопая подведёнными глазами.       — Три кило, — почти смеётся Вова.       И протягивает ей трясущийся кулак с зажатыми в нём деньгами.

***

      Провожать предновогодние часы без Адидаса тухло, скучно и неинтересно. Не празднично.       Самые младшие выполняют приказы тех, кто постарше, последние — не продыхая бегают по разнокалиберным поручениям Кощея, а он сам руководит процессом в отстранении. И степень недовольства жизнью в этой управленческой цепочке возрастает в геометрической прогрессии.       Кощей курит, издалека наблюдая за тем, как Марат с этим своим новым товарищем-комсомольцем наряжают спизженную с развалов ёлку.       — Блин, да сделай ты нормально, Пальто! Чё за уродство вообще?       — Ты мне сказал мишуру вешать вот сюда.       — Гонишь?       — Я же не виноват, что ты не дотягиваешься, — говорит этот Пальто и тут же получает под дых.       За тем, как парни устраивают шутливую щенячью разборку и в результате с грохотом роняют ель на пол, Кощей уже не смотрит. Он поднимает голову к потолку и докуривает последнюю сигарету.       Скорее бы Адидас вернулся.       А когда он, ближе часам к шести вечера, весь околевший и ужратый по самое не хочу, всё-таки возвращается в качалку, пацанва встречает его радостными криками и оглушительными аплодисментами. Скорлупа облепляет его со всех сторон, как зажжённую рождественскую ёлку, обнимает и засыпает вопросами.       — Адидас, а ты где был?       — А чё так долго?       — Ты с нами останешься, а?       Вова пьяно улыбается и, сильно растягивая слова, тоном алкоголика со стажем говорит:       — Ладно, хорош, пацаны, вы лучше смотрите, чё я вам принёс…       Он победно поднимает зажатые в одной руке три фруктовые сеточки, намертво к ней примёрзшие, и оглашает:       — Мандарины!       Вдруг поднимается ор, вой и смех — ещё более торжествующий, чем раньше. Ликуют все: и старшаки, и супера, и мелкотня — глаза блестят восторгом, лыбы до ушей, лица светятся счастьем. Как будто настоящего Деда Мороза воочию увидели.       Вова рвёт крепкие сеточки и под оживлённый шум множества голосов раздаёт ярко-оранжевые фрукты всем подряд.       А наблюдающий со стороны Кощей боится, как бы пацаны нечаянно не сожрали Вову с потрохами. Они мандаринов-то в жизни, наверное, не видели — даже на прилавках. Куда им, ненужным отпрыскам вечно синих матерей и мёртвых отцов? Им, брошенным и запущенным, не до мандаринов.       Это ж Вовина идея была — своим пацанам праздник устроить. Развлечь, повеселить, «боевой дух поднять». И Кощей сразу предупредил, что хрен он где мандарины эти в новогоднюю ночь достанет.       — Достану, — просто сказал тогда Вова и обезоруживающе улыбнулся. — Поможешь?       Ну, грех было не помочь.

***

      Кощей трясётся над Вовой с неожиданным даже для самого себя рвением. Боится, как бы он кони не двинул ровно в полночь. В такое время никакая «скорая» не приедет.       — Пальцы чувствуешь? — спрашивает он Вову, трогая его ледяные, побелевшие на морозе руки.       — Не-е, — тянет Адидас со счастливой улыбкой.       Так, будто ампутация обеих кистей обеспечит ему небывалый авторитет и вечное блаженство.       — Балда, блядь, бухая.       Вова, как отожравшийся кот, щурится и говорит:       — А ты поцелуй, и всё пройдёт.       За что незамедлительно получает от Кощея по затылку.       — На вот, в кипяток опусти.       Он ставит перед Вовой жестяную миску с горячей водой. Вова покорно опускает в неё руки и с наслаждением вздыхает, когда Кощей принимается растирать его одубевшие пальцы.       — Никит?       — Чё?       — А вот что ты под куранты загадаешь?       — А тебе всё скажи.       — Ну правда…       — Да чтоб ты протрезвел вовремя, Вовочка.       Адидас принимает намёк и затыкается. Ненадолго, правда.       — И это ещё… Я, короче, шапку проебал где-то.       — Да я понял уже, — отвечает Кощей. — Молодец.       — Чёт не уследил там…       — Вов, — вдруг меняя тон, говорит Кощей. — Ты в натуре молодец.       Он тянется вперёд и оставляет на Вовином виске невесомый, едва ощутимый поцелуй.