Семейные ценности

      Сразу после обеда Вова, сытый и вполне довольный жизнью, стоит возле подъездной доски объявлений, плотно уклеенной разноцветной бумагой, курит и беспечно думает, куда податься.       Дома сидеть лень — делать особо нечего. По телеку ничего интересного не кажут, пластинки поднадоели, а из книжек со своих полок Вова уже вырос.       Что там ещё остаётся? Слушать батины наставления по поводу возвращения в институт? Лучше убейте. Матери с ужином помогать? Так сегодня Маратика очередь.       Он, кстати, в школе, хотя Вова имеет веские основания подозревать, что нифига мелкий не учится, а с утра до вечера гоняет по району с какой-нибудь девчулей. Ну это так, догадки, не больше. Сам же Марат от подобных тем краснеет до корней волос, уходит в отрицалово и упорно отказывается раскрывать личность своей возлюбленной. Никого, говорит, нет. Ты чё, Вован?       Иной раз чуть не до слёз доходит.       А сам-то постоянно пасётся возле местной музыкалки, как барашек на солнечной поляне. Ищет свою овечку. И если Марат не дома и не на сборах — он явно там, поджидает свою пианистку. Или кто она там.       Хорошо младшенький, видно, девочку прячет-то, если ни разу не спалился. Вова его только раз или два с каким-то левым чуваком видел — высокий, светловолосый, в красном партийном галстуке. Тоже возле музыкалки, кстати, тусуются.       Надо бы на досуге пробить, кто по жизни этот комсомолец вообще.       Пока Вова лениво думает о том о сём, небо затягивает плотная бесцветно-серая завеса туч. Сначала мимо лица, причудливо кружась, пролетают первые снежинки, осторожно ложатся на кончик носа и растрёпанные волосы. Вскоре снегопад набирает силу, и вдруг подымается жестокий январский ветер.       Вова щурится, опускает продрогшие руки в карманы аляски и уже собирается выдвигаться в сторону базы, надеясь по дороге отыскать себе полезное занятие. Но что-то его останавливает — нечто странное, инородное. Тонкий, пронзительный звук откуда-то снизу. Скорее перманентный писк в единственной тональности, чем оформившееся мяуканье.       Вова смотрит под ноги и на фоне укрытого снегом асфальта не сразу замечает круглый комок белой шерсти. Он-то и издаёт жалобные звуки, приоткрывая в требовательном писке розовую пасть с молочными клычками.       Котёнок.       — А ты откуда будешь? — спрашивает у него Вова и достаёт новую сигарету из пачки.       — Ми-и-иу! — деловито отвечает котёнок.       На его языке это, видимо, означает что-то вроде: дворовый я, с рождения улице принадлежу, не то что некоторые.       Белый комок дрожит, переминается с лапки на лапку. Заметив, что обратил на себя внимание, подбирается к тупоносым ботинкам и орёт на Вову без остановки, приподнимая тоненькие усы.       — Холодно, брат?       Снежок вместо ответа поднимает хвост трубой, прижимается бочком к подошве и трётся розовым пятаком о Вовин ботинок.       — Хо-олодно, — ласково тянет Вова. — Го-олодно…       Адидас наклоняется, протягивает к котёнку руку, чтобы погладить мягкую шёрстку, и… почти сразу отдёргивает со сдавленным шипением. Котёнок, ощетинившись, прыгает чуть в сторону: шубка дыбом, спина дугой, ушки к голове прижаты — встаёт в отмах, как настоящий пацан.       — Ух, бл-лин! — морщась от боли, выдыхает Вова, мельком посмотрев на глубокую царапину поперёк пальца. — Напугал, боец? Ладно, пошли со мной. Доказал уже, что пацан.       И схватив костлявого снежка здоровой рукой, укрывает его от ветра под своей курткой. В нём весу — не больше рублёвой монетки, и каждую косточку при желании можно под шерстью прощупать.       Вова устраивает котёнка удобнее, застёгивает «молнию» до середины, чтоб была возможность морду наружу высунуть, и несёт на базу, довольный собой вдвое больше изначального.       Пацаны всё-таки друг друга держаться должны — его так в своё время учили.

***

      Войдя в подвал, Кощей поднимает нос, принюхивается и сразу же ощущает заполонивший всё вокруг запах радости и взаимной любви. Это заставляет передёрнуть плечами от отвращения.       Сдвинув брови, Кощей пробирается к рингу — туда, где во главе с Вовой Адидасом почти в полном составе сидит скорлупа, образовав собой неровный полукруг.       — Чё у вас тут? — спрашивает Кощей.       Он обхватывает руками подвесные верёвочные перила, опускает глаза и видит резвящееся нечто, прыгающее вокруг пацанов подобно маленькому шерстяному демону. Правда, белому и в сравнении с тусклыми красками подвала выделяющемуся ярко, прям до рези в глазах.       — Это кто? — повторяет вопрос Кощей уже менее дружелюбно.       — Кошка! — бодро отвечает Ералаш.       Он колдует над незамысловатой игрушкой — газетным бантиком, привязанным к длинной облезлой бечёвке.       — Не кошка, а кот, — обиженно поправляет Вова. — У него яйца побольше твоих будут.       — А кто этого красавца сюда приволок, а? — расплывается в улыбке Кощей.       Мелкотня поднимает на него растерянные, перепуганные взгляды. Пацанята жуют губы, деликатно покашливают, думают, как правильно ответить, и сдавать своих не решаются — знают, что потом попадёт.       Глядя на их душевные страдания, Вова сдаётся первым и поднимает перевязанную бинтами руку:       — Я приволок.       Кощей силой удерживает на лице улыбку и с ног до головы обводит Адидаса по контуру — как бы фиксируя мелом положение трупа.       — Пошли-ка отойдём, — старший кивком указывает на вход в тренерскую, — потолкуем.       Вова вздыхает. А куда деваться? Поздно уже когти рвать.       С расстроенным и даже слегка виноватым видом Вова встаёт с мата, подтягивает свои панталоны, спускается на пол и плетётся вслед за Кощеем. Понимая уже, видимо, во что по своей же вине встряпался.       Кощей пропускает Вову в каморку, плотно прикрывает за ним дверь и без лирических отступлений начинает толк со справедливого наезда:       — Ты питомник решил тут устроить?       — Да какой питомник? — чешет затылок Вова. — Кот дворовый же, днём на улице будет бегать, а ночью греться пусть приходит.       Кощей снимает кожаное пальто, вешает его на крючок рядом с потрескавшимся плакатом, туда же взгромождает свою норковую ушанку. Потирает висок. Ему совсем не хочется продолжать этот разговор, но как по-другому объяснить этому солдафону, что подвал для пацанов из «Универсама» — не контактный зоопарк?       — И чё? — спрашивает Кощей.       — А то, что замёрзнет насмерть, — отвечает Вова после короткой заминки. — Жалко ведь.       Кощей оборачивается, смотрит на Вову, складывает руки на груди, сжимает губы в тонкую линию и твёрдо выговаривает:       — Животное тут не останется.       Вова цокает языком, закатывает глаза, дерзко приподнимает брови — и вот он, спусковой крючок. Момент, когда начинается большинство споров и разборок, которые традиционно ведут двумя путями: в постель или в больничку.       — Ты его даже не заметишь, — говорит Вова.       Вроде бы примирительно, якобы уступая. А сам неосознанно копирует Кощееву непробиваемую позу, готовый стоять на своём до смерти — баран, блин, упёртый.       Пару секунд они молчат, пристально глядя друг на друга, пока из-за двери слышатся радостные визги скорлупы и шелест игрушки, которую смастерил Ералаш.       — Нет, — произносит Кощей, первым нарушая молчание.       — Ну погоди ты, пос…       — Нет, — железобетонно повторяет Кощей в третий раз.       Вова хмурится и, судя по роже, хочет нехило рыпнуться: буквально умирает от желания хорошенько поскандалить, но почему-то осекается, выдавливая из себя какое-то банальное оправдание.       — Ну… я ж…       — Что? — поднимает бровь Кощей.       Вове удаётся переступить через себя, чтобы немного расслабиться и спокойно сказать:       — Ну… пожалуйста.       Знает, сволочь, как Никите нравится это слово — льстивое, редкое и непривычное уху. Но Кощей, уже раздражённый дурацкой Вовиной выходкой, и не думает сменять гнев на милость, поэтому в тон ему отвечает:       — «Пожалуйста» на хлеб не намажешь, Вова.       Адидас поднимает на него взгляд, полный непосредственного, почти что детского отчаяния.       — Ты о чём?       — Пусть в общак скидывается, — жмёт плечами Кощей.       Ну а чё? Тут все платят, даже двенадцатилетние, и у всех условия равные. А если у тебя четыре лапы, блохи на ПМЖ и облезший хвост, это не освобождает от ответственности.       При Кощее в конторе никто на птичьих правах кайфовать не будет. Даже млекопитающее.       — Ты серьёзно щас? — спрашивает Вова, и его разочарованный тон бесит.       Бесит настолько, что Кощей сам не замечает, как сходит с курса и упускает из виду собственное отрефлексированное желание разругаться с Вовой в пух и прах — да так, чтоб все вокруг слышали. Слышали и боялись.       — Серьёзно, как заворот кишок.       Вова выжидает ещё немного, нервно дёргает щекой, обречённо вздыхает и лезет лапой в карман штанов. Достаёт оттуда мятые пятирублёвые купюры, отсчитывает несколько и демонстративно выбрасывает их на покосившийся стол — попадает прямо в тарелку с крошками и горкой пепла.       — Это аванс, — едко говорит Вова, которому, по-хорошему, прям щас надо бы эту тарелку об голову грохнуть. — За два месяца.       И, подняв подбородок, молча скрывается с глаз долой. По-английски и с гипертрофированным чувством собственного достоинства. Скотина.       Кощею до зуда в коленях хочется прошипеть Вове вслед что-нибудь обидное — по-крысьи, в спину — лишь бы задеть, навредить, потревожить. Но благородства ради он всё-таки сдерживает уже созревшую на языке колкость по своему самому излюбленному поводу — насчёт этой нелепой волосатой щётки посередине лица, которая зачем-то возникла на Вовином лице после войны. Афганская щётка.       Оставшись в одиночестве, Кощей раздражённо фыркает, пинает подлокотник дивана и больше не знает, куда и на кого спустить разбуженную злость. Рука на автомате тянется за сигаретами, сжимает в кармане мягкий бумажный коробок.       Кощей падает на диван, смотрит на Вовину подачку, раскуривает сигарету и принимается размышлять.

***

      Кощей вынашивает план по устранению пушистого ублюдка почти неделю. Что ж, ладно. Не получилось надавить авторитетом — он попробует по-другому. Хитростью. А если и этот план не прокатит, будет добиваться своего силой.       Снежку за неделю устраивают отдельный угол. Всё честь по чести: расстилают газетки под парашу, из драного матраса сооружают мягкую лежанку, а рядом выставляют старые супницы, которые дважды в день исправно наполняются разной жратвой и кипячёной водой из чайника. И за всем этим лично следит Вова Адидас, который ни словом за семь дней с Кощеем не обмолвился.       Обиделся поди, персик недозрелый.       Шерстяная безымянная кроха, со всех фронтов окружённая заботой, сразу начинает чувствовать себя как дома: по-хозяйски обнюхивает углы, со всеми пацанами дружбу заводит, для каждого мурлычет, а того, кто нарушает личное кошачье пространство, по-братски царапает или лениво кусает за пальцы.       Странно, но больше всех от котёнка достаётся Адидасу, который кудахчет над ним, как угорелая наседка. Балует его, деликатесы из дома таскает, ласково чешет за ушком и создаёт все условия для нормального развития — Макаренко недоделанный. Впрочем, Вова таки добивается того, что теперь котячья усатая морда растёт вширь уже не по дням, а по часам.       — Как назвал-то? — однажды спрашивает у Вовы кто-то из молодняка, вроде бы Марат.       — Никак ещё, — говорит Вова, нежно потрепав кошака по загривку. — Безымянный пока бандит.       — Бандит! — во все зубы улыбается Адидас младший.       — Бандит! — нескладным хором повторяют все остальные.       А имечко, кстати, не приживается.       Наглая животина даже стандартное «кис-кис-кис» упорно игнорирует. И как назло, будто форменно издеваясь, отзывается исключительно на Кощеев пропитой и прокуренный голос: бежит к нему со всех лап, топая по холодному полу, как только слышит хриплое ворчание из тренерской.       Словно Вова ему в оборванное ухо что-то специально нашептал. Заворожил, заколдовал и натравил на Кощея, чтоб окончательно довести того до ручки.       — Я тебя не звал, — холодно говорит он, когда белая морда появляется на пороге. — Вали давай, пока не пришиб.       А Бандиту без разницы. Он старательно добивается внимания: лезет, мешается, льнёт, путается в ногах и, проверяя нервы на прочность, орёт, как последняя скотина — жалобно и агрессивно одновременно.       — Брысь! — говорит ему Кощей и, угрожая свёрнутой в трубочку газетой, выгоняет из тренерской.       И с того момента начинается их невзаимная трагическая любовь.       — Брысь! — орёт Кощей, когда Бандит, улучив момент, взбирается на спинку дивана в тренерской, цепляясь когтями за потёртую обивку.       — Брысь! — Кощей гонит Бандита прочь, когда он прыгает ему на колени во время разговора с серьёзными «разъездовскими» авторитетами.       — Брысь! — Кощей выдыхает сигаретный дым прямо в белую морду и беззвучно смеётся, когда котёнок, морща нос, сбегает от нестерпимой вони.       Сбегает, чтобы потом всё равно вернуться и продолжить настойчиво донимать несостоявшегося хозяина.       В итоге остальные мирятся с новым погонялом шерстяного пацана и теперь обзывают его не иначе как Брысём. На все остальные клички коту плевать с высокой колокольни — ни Бандит, ни любезное «Кыс-кыс, сука» его не привлекают. Голову он поворачивает только на резкое и озлобленное «Брысь!», видимо, отказываясь подчиняться всем разумным павловским законам.       Когда кот надоедает Кощею настолько, что он сам готовится на стену лезть, лишь бы не слушать больше это назойливое мяуканье, он обещает себе на следующий же день без сожалений вышвырнуть Брыся на улицу.       Вот только сам Брысь, судя по всему, вышвыриваться не желает — уже привык быть домашним и пользоваться всеобщим вниманием. Поэтому, почуяв опасность, с удвоенной силой втирается Кощею в доверие.       То на диван запрыгнет, помурлычет — заставит на секунду отвлечься от злободневных мыслей. То об ноги придёт тереться, оставляя на штанинах кучу белого ворса, который потом сидишь и соскабливаешь с себя часами, чтобы не ходить позорным чуханом.       А как-то раз Брысь вообще сотворяет натуральное чудо: приносит Кощею целую пачку сигарет — припрятанный от чужих глаз дефицитный кишинёвский «Темп», Вовину стародавнюю заначку, даже не вскрытую. Притаскивает в тренерскую, кладёт у ног и, как бы играясь, лапой придвигает поближе — нате, мол, кушайте, не обляпайтесь.       Типа на верность присягает, паршивец.       — Да ты мой хороший, — Кощей поднимает сигареты и впервые позволяет себе погладить кота, запустив руку в мягкую шерсть между ушей.       А потом всё-таки разрешает Брысю́ прыгнуть к себе на колени и удобно устроиться на чистых штанах.

***

      В порыве бешенства Вова едва не выбивает дверь тренерской, распахнув её с ноги.       — Ты куда Брыся́ девал? — выпаливает он без приветствия.       Кощей сидит вполоборота, нога на ногу, непроницаемо смотрит на вошедшего и легкомысленно жмёт плечами.       Другой бы кто за такой внезапный наезд молча отправил Вову в травмпункт с вывихнутой челюстью или крепкой черепно-мозговой, но Кощей-то тут один. Поэтому, помня особую природу их отношений и слово, которое дали друг другу, когда вдвоём чуть к херам не убились в ходе какой-то особенно жестокой потасовки, он смиренно хавает Вовины беспонтовые психи, даже не меняясь в лице.       Впрочем, когда они одни, Кощей тоже неприкосновенен — уговор есть уговор. И видит бог, он умеет выгодно пользоваться обговоренными условиями.       Ведь наблюдать за тем, как Вова заводится, горячится, с каждой секундой распаляется всё сильнее, и при этом самому оставаться в целости-сохранности — одно сплошное удовольствие.       — А я-то тут при чём? — говорит Кощей, поднося тлеющую сигарету к губам. — Ты ж у нас смотрящий за живностью. У тебя надо спрашивать.       Вова вскипает пуще прежнего — вот-вот пар из ушей повалит со свистом. Он делает один широкий шаг и во всей красе оказывается перед Кощеем: дёрганый и злой как собака, брови нахмурены, ноздри вразлёт, аккуратно подстриженная растительность над верхней губой сама собой двигается. Ну загляденье. Фотку бы на память.       — Говори, — цедит Вова сквозь зубы. — Где Брысь?       Кощей сдаётся и с весьма приятной улыбкой вежливо отвечает:       — Да дома он у меня, отдыхает. Там и подстилка теплее, и еда вкуснее…       — За базар ответишь? — прерывает его Вова, набычившись.       Кощей чуть не давится воздухом от удивления.       — Ты чё, Вовочка, меня за кота спрашивать будешь?       — Если надо, буду, — с нажимом отвечает Вова. — Полное право имею. Это ж мой кот.       — А с какого перепуга твой-то? На нём написано, что ли?       — Ты зубы мне не заговаривай, — злится Вова. — Показывай. Живого и здорового.       Кощей примирительно поднимает руки: нету у него сегодня настроения ругаться. К тому же, он, пока Вову ждал, успел придумать, в какое русло эту его буйную энергию направить — да так, чтоб с пользой.       Кощей тушит окурок, одевается и, улыбаясь, через знакомые дворы ведёт Вову к себе в квартиру, по дороге стараясь затянуть его в непринуждённую беседу — благо тут недалеко. Вова же всеми силами упирается, смотрит на Кощея недоверчиво, бубнит в ответ что-то себе под нос и, шагая по району, расстроенно подпинывает твёрдые глыбы снега, попадающиеся на его пути.       А потом мгновенно оттаивает, когда видит, как из зазора распахнутой входной двери, к нему, мяукая и неуклюже переваливаясь, бежит Брысь собственной персоной.       Вова садится на корты, нежно поглаживает белую шёрстку, обхватывает ладонями пушистую морду, треплет и приговаривает какую-то ласковую лабуду, совсем не подходящую к его потрёпанному внешнему виду.       — Ну? — спрашивает Кощей, разуваясь. — Доволен?       Вова поднимает на него карие глаза, в которых не осталось и намёка на прежний холод: его заменили добрые, тёплые искорки.       — И чё, он теперь у тебя живёт? — говорит Вова, распрямляясь во весь рост.       — Целее будет, не затопчут хоть, — отвечает Кощей. — А ты почаще заходи попроведать. Скотина вон по тебе скучает, воет ночами, плачет.       Вова смущённо хмыкает и расстегивает «молнию» на куртке, глядя на Кощея всё с тем же странным выражением, от которого внутри всё приходит в движение и становится почему-то очень тепло.       — Я и на ночь остаться могу, чё.