Семейные ценности

ничего не говори, это жжёт огонь внутри. ты в глаза мне не смотри, ничего не говори.

      Всё происходит спонтанно и даже глупо — в узнаваемом Вовином стиле.       Никто из них и не думал, что так получится. По крайней мере, Кощей даже в своих самых смелых мечтах не надеялся.       Впрочем, забудьте. Может, и надеялся. Может, даже очень.       Ну, чё. Вовкины родаки умотали на дачу за город, набрали овощей да маринованного мяса, прихватили с собой недовольно пищащего Марата, а самого Вову не взяли: пригрозили пальчиком и наказали с утра до вечера корпеть над университетскими учебниками. Вступительные, мол, скоро, конкуренция большая, неизученного материала — ещё больше.       Тяжело в учении, легко в бою, сынок.       Вова, конечно, пламенно пообещал родичам, что к их приезду всё от зубов отскакивать будет. Так классно заливать научится, что в универе даже вникать не станут — послушают, поаплодируют и сразу возьмут. На бюджет.       Обещал, разливался соловьем, а сам позвал к себе Никиту: попросил его купить четыре бутылки пива плюс сигарет каких-нибудь хороших. Ему, мол, не продадут — да и тёть Рита из продуктового стопудово родителям наябедничает. Неловко будет.       Ну а Никита согласился — не раздумывая. Пить-курить, конечно, хочется, но ещё он с Вовой давно не виделся и даже успел слегка заскучать по его заметно вытянувшейся фигуре, растрёпанным волосам пшеничного цвета и глазам, чересчур добрым для уличного пацана.       Кощей приходит ближе к вечеру, когда во дворах зажигаются жёлто-оранжевые фонари и на улицу опускаются плотные сумерки. Под треск сверчков и подозрительные взгляды припозднившихся бабок Кощей невозмутимо тащит за собой гремящий стеклом пакет, нажимает две цифры на домофоне, ногой открывает подъездную дверь и уже через минуту стоит перед Вовой на пороге его огромной квартиры.       — Ну чё, дождалась, красавица? — подначивает он Суворова за слишком уж серьёзную рожу. — Встречай, суженый твой пришёл, да не с пустыми руками!       — Заходи уже реще, — ворчит Вова. — Соседи услышат.       Уже в коридоре он требует пачку «Кэмел» и, ничего не объяснив, как-то дёрганно, чересчур резко уходит курить на балкон.       Кощей разувается, мельком оглядывает свое отражение в зеркале, растерянно чешет кудрявый затылок и идёт за Вовой, на ходу доставая спички.       — Ты чё, гостю не рад? — спрашивает он, подставляя лицо прохладной уличной свежести.       Солнце уже зашло, но небо ещё не успело напитаться тёмными чернилами подступающей ночи. Где-то вдали, спрятавшись за нагромождениями домов и деревьев, слабо догорает красноватая полоска горизонта.       — Ну почему, — недовольно мямлит Вова с сигаретой во рту. — Рад.       Кощей наблюдает, как он складывает пальцы, пряча огонёк от порывов ветра. Такой знакомый и приятный глазу жест — уже почти родной, прикипевший к сердцу.       Кощей обнаглело прикуривает от его сигаретки, трубочкой вытягивает губы и вдыхает терпкий сизый дым. Вова стоит рядом, привалившись грудью к металлическому парапету, и молча смотрит, как обугливается в руке тонкая бумага, набитая табаком.       Больше думает, чем курит. А для Кощея относительно Вовки Суворова это уже ОПЗ — Очень Плохой Знак.       — Как думаешь, Никит, — спрашивает вдруг Вова как-то глухо и сипло, — что лет через десять будет?       Кощей смеётся и сам с досадой слышит, как фальшиво и надсадно звучит его голос.       — Да откуда ж я знаю? — спрашивает он легкомысленно. — До завтра бы дожить.       — Ладно, — примирительно отвечает Вова. — Ну хотя бы лет через пять, а?       Кощей прислоняется руками к перилам, безуспешно пытаясь поймать Вовин взгляд, но он, паскуда, усердно смотрит куда-то вниз, на разбитый асфальт под балконом.       Пять лет? Да разве это время вообще?       — Не знаю, — наконец говорит Никита. — Закончишь свой вуз, отрастишь бороду и будешь бабло косить под боком у батьки. Нормальная перспектива, а?       — А пацаны? — спрашивает Вова неуверенно.       — А чё пацаны? Пацаны всегда рядом будут.       Вова поворачивает голову, смотрит своими чёрными глазами в упор, и даже Кощею, закостенелому пиздуну, неудобно становится от того, насколько они глубокие, пытливые и внимательные. Высматривают, выискивают, пытаются подловить на малейшей лжи.       — А ты где через пять лет будешь? — спрашивает Вова почти вызывающе, делая нажим на ты.       — Тут же, — слишком быстро отзывается Кощей и в отместку самому себе больно кусает нижнюю губу.       Но Вова, походу, не догоняет.       — В смысле?       — В смысле, в «Универсаме», — уточняет Кощей как ни в чём не бывало.       На этом затыкаются, и каждый теперь думает о своём. Как-то нехорошо от их разговора становится — будто недосказали, умолчали, протерпели. Причём оба.       Потом минут пять стоят молча, любуясь потухшей синевой вечернего неба. Наконец Кощей бросает окурок в клубящуюся под ними темень и излишне бодрым тоном заявляет:       — Раскис ты, Вован. Нельзя так, — и весело прищёлкивает пальцами. — Пива принести?       Вова бросает свой бычок вслед за Кощеевым, хмыкает и отвечает:       — Неси.

***

      Пивас заходит хорошо.       Начинают они прямо на балконе и постепенно накачиваются, наблюдая за зажигающимися на тёмном небосклоне звёздами. Потом холодает, они перебираются в уютную теплоту зала, устраиваются на диване, чокаются и опустошают первую пару бутылок. Распаковывают вторую, самозабвенно ржут над чем-то, и вскоре неловкость, которая тяжким грузом висит между ними после разговора на балконе, начинает постепенно рассасываться.       Вове много не надо, чтобы опьянеть: опыта общения с бутылкой у него ноль, а воспитанный спортом метаболизм скоростной, и в голову ему даёт почти сразу. Кощей об этом потом ещё пару раз вспоминает, лениво разглаживая складки на простынях, впитавших смесь их запахов.       Но тогда, в зале, напротив телика и семейных фоток семейки Суворовых, Никиту не волнует ни пристальный Вовин взгляд, ни его очевидное стремление подсесть поближе, невзначай коснуться или поддеть локтем. Не волнует ни развязавшийся Вовин язык, ни то, как он многократно, быстро и нервно облизывает им свои губы — словно ждёт удобного случая. Не волнует ничего, кроме стеклянного горлышка бутылки и лёгкого, только начинавшегося шума в голове.       Впрочем, не волнует лишь до тех пор, пока отчего-то расчувствовавшийся Вова не кладёт свою широкую ладонь на поджившую ссадину, оставленную Сиплым.       Кощей слегка вздрагивает: щёку как кипятком или кислотой обжигает, хочется отпрянуть, закрыться руками.       Но Кощей почему-то терпит и не двигается. Только смотрит косо и говорит:       — Ты чё, Вов?       И сам даже как-то теряется. Ему непривычно это ощущение — как чужая ошпаренная шкура поверх своей собственной.       — Да мне… — говорит Вова. — В общем, мне стрёмно до сих пор, что тебя тогда отпиздили из-за меня.       Он говорит, а палец его руки медленно перемещается от битой скулы к приподнятому подбородку.       — Да забей, — Кощей пытается осторожно увернуться от двусмысленного прикосновения и изгибает губы в натянутой усмешке. — Слышь, ты уже пьяный, что ли?       Вова молчит, продолжая смотреть своими невозможными угольно-чёрными глазами.       — Ну ты даёшь, конечно… — только и успевает сказать Кощей, прежде чем его бесцеремонно прерывают.       И прерывают не подколом или идиотской хохмой, не тычком под рёбра или традиционным пинком в колено, а… совершенно нелепым и неуместным поцелуем.       А ещё неказистым, боязливым, по-детски мокрым и каким-то девственно наивным, но всё-таки настоящим. Поцелуем, который заставляет Кощея, грозу дворовой скорлупы, окаменеть и вмиг растерять всю свою хвалёную развязность.       Почему?       Потому, наверное, что главный Вовин девиз: сначала сделать — потом подумать. Сначала сделать и поднять такую шумиху, такой, блин, шухер и кипиш, который не пойдёт ни в какое сравнение с любой авантюрой в комиссионке или на рынке. Сначала сделать — нежно и вместе с тем горячо прильнуть к чужим губам, — а потом только подумать, чем для него это может быть чревато.       А о том, к примеру, что это на ровном месте может все их отношения похерить к ядрёне фене, Вова, наверное, думает уже после. Если вообще думает.       И это его-то Вовка?       Вова Суворов, который вечерами зачитывается Достоевским, сдувает пылинки со сводного брата и даже в самой гнилой человеческой душе найдёт благоухающий подснежник.       Это не Вова Суворов. Это всего лишь непривычно высокий промилле в его крови.       — Ты чё делаешь-то? — наконец спрашивает Кощей, отрываясь от настойчивого поцелуя.       — Ничё, — тихо говорит Вова в ответ и прижимается лбом к его лбу. — Хочу.       — Чё хочешь?       Кощей смотрит пьяно. Не потому что набухался — ему этой порции пива на один зубок чисто, — а потому, что от Вовы, козла, ведёт сильнее, чем от любой алкашки. Потому что гнездо у него на голове милое, и раскрасневшееся лицо симпатичное, и глаза красивые, и весь он, сука, полностью милый, симпатичный и красивый — до одури просто.       И у Кощея там, внизу, уже всё стоит, ноет, зудит и пульсирует от возбуждения. Прикоснись — и он самовоспламенится от невыносимого желания.       — Тебя хочу, — настойчиво шепчет Вова Кощею в губы, — пошли.       И собирая локтями все углы, но не отлипая друг от друга ни на секунду, они тащатся в Вовину комнату, врываются в проём и ещё недолго стоят, прежде чем повалиться на аккуратно застеленную кровать.       В Кощее разом просыпается дремавшая до сих пор страсть, и, вжимая Вову в мягкий слой простыней и одеял, он уже нетерпеливо тянет на себя низ его футболки. Но Вова, мудак, почему-то начинает юлить: уходит от поцелуев, воротит морду и в конце концов совсем отстраняется и как-то испуганно заявляет:       — Это не моя.       — Кто? — хмурится Кощей.       — Постель.       Повисает тяжёлая пауза, и длится она, наверное, целую вечность.       — А чья тогда? — медленно выговаривает Кощей.       — Марата…       Улыбка отклеивается от лица Кощея сама собой.       — Да блядь.       Приходится неловко вставать с Вовы, отходить к стеночке, заламывая руки, пропускать его к другой койке и уже не так уверенно лезть следом.       Ну а чё они совсем звери, что ли, трахаться на кровати мелкого брательника? Хотя Кощей бы и так управился.       А на своей территории Вова, видимо, набирается уверенности: хватает Кощея за бока, сжимает и гладит по пояснице. Осторожно и бережно — унизительно, как девчонку.       Кощея это не устраивает.       Он требовательно впивается в Вову самым отвязным и дерзким поцелуем, который только может изобразить: лижет, кусает, ведёт языком между губами и по кромке верхних зубов. А сам извивается всем телом, прижимается теснее, наваливается крепче, дышит прерывисто и едва не скулит от желания поскорее освободиться от штанов, схватиться за свой член и безобразно быстро кончить.       Вова наконец смекает. Отбрасывает свой романтический флёр, сдирает с Кощея верх и собирает оставшиеся силы, чтобы приспустить низ, довольствуясь тихим полустоном в награду. Одной рукой Вова обнимает его поперёк взмокшего туловища, ладонью другой скользит по наметившемуся рельефу на животе и останавливается, будь он проклят, у самого паха, едва касаясь пальцами жёстких лобковых волосков.       — Вов, — выдыхает Кощей, не в силах произнести вслух ничего другого.       И даже сейчас, в непроглядной тьме, он видит его блестящие хмельные глаза, больше похожие на угли, тлеющие в камине.       — Чего? — спрашивает Вова, и очень хочется его за эту тупость цапнуть прямо в лицо. Да хоть зубами.       — Быстрее соображай, — шипит Кощей сквозь зубы.       Сминает наволочку до треска и чувствует, что взорвётся, если Вова не опустит руку. Кощей нависает над его лицом, равняется взглядами, снова прижимая свой горячий лоб к его лбу, и прикрывает веки.       И только тогда Вова позволяет себе одновременно поцеловать его и запустить руку между его бёдер, неожиданно резво хватая за член и выбивая вместе с неразберихой слов весь воздух из лёгких.       — Б-блядь, Суворов…       А он, сука, только поднимает подбородок, смеётся Никите в губы и, сжимая кулак крепче, начинает двигаться ещё быстрее прежнего. Заставляя невольно изогнуться в пояснице, податься навстречу и толкнуться в тёплую тесноту согнутых в кольцо пальцев.       Наскоро оправившись от потрясения, Кощей мстит: задирает Вовину футболку до самых плеч, тычется носом то в изгиб его шеи, то в торчащую ключицу и обливает его кожу смесью судорожных вздохов и несвязных ругательств.       Вова под ним дрожит, пыхтит и покрывается тонким слоем испарины — тоже хочет, только просить-то западло. Ссыкует.       Да и хер с ним, думает Кощей, запуская пятерню в его дорогущие импортные спортивки. Потом. Успеет ещё подъебать.       Вова резко поворачивает голову, и копна его светлых растрёпанных волос беспорядочно рассыпается по подушке. Вова мычит, и видно, как жестоко он кусает губы и жмурит глаза — то ли от стыда, то ли от удовольствия. Кощею этого вполне достаточно, чтобы сразу сорваться на бешеный темп.       Плечо от остервенелой дрочки быстро забивается, мышцы болезненно ноют, но они оба скорее руки себе позволят отрубить, чем остановятся, прерывистыми, сладостными рывками приближая себя и друг друга к разрядке.       Волны мурашек ползут по ногам, от пальцев ступней к голеням, вверх по бёдрам, протекают по позвоночнику и между лопаток, чтобы проникнуть прямо под кожу головы, поднимая дыбом волосы. Кощей дышит, как угорелая собака — часто, рвано и надрывно, пока всё внутри не начинает гореть. Вова не лучше — растекается под ним по простыни, как раскалённое железо, мокрый и липкий от пота. Их трясёт и шатает, мажет и кроет, почище чем от алкашки, а Вова уже, кажется, растерзал зубами свою нижнюю губу — Кощей ощущает солоноватый привкус крови в промежутках между порывистыми поцелуями.       И потом, когда весь этот пиздец, весь этот горячечный бред, этот пьяный ночной кошмар, накаляется до предела, Кощей остро начинает понимать, что секунда-другая, и он обкончает Вовину ладонь, как распоследний пидор, которого всласть бы самому ногами запинать до смерти. Мысль приходит и испаряется сама собой, когда Вова, словно почувствовав что-то неладное, свободной рукой берётся за Кощеев затылок и с усилием давит, наклоняет его лицо к себе, насильно вжимает его губы в свои.       И размазывая свою слюну по чужому рту, Кощей уже ни о чём не думает. Он с задушенным хрипом, бурно и долго, как никогда раньше, кончает в сжатую Вовину руку. И после, глотнув воздуха и едва прогнав пёстрые пятна перед глазами, кусает его в шею и додрачивает в прежнем ритме — диком и первобытном.       Вове надо ещё секунд семь, не больше. Ну, плюс широко лизнуть где-то под челюстью, и всё — вот он уже запрокидывает голову на подушку и раскрывает рот в неозвученном крике.

***

      Отходос долгий и мучительный.       Кощей неуклюже слезает с Вовы, не чувствуя ни рук ни ног, сдёргивает со спинки кровати его полотенце и в полузабытьи вытирает им руку. Мешком падает у стенки, подпирает кулаком щёку, лениво прикрывает глаза и смотрит на Вовин охеревший профиль из-под опущенных ресниц.       Молчать приходится ещё минуты две-три, пока голова не перестаёт кружиться. Наконец, восстановив дыхание, Кощей находит в себе силы тягучим и осипшим голосом спросить:       — Так ты чё, получается, меня специально позвал?       Вова неопределённо пожимает плечами и качает головой, но странное выражение его хитрого ебла говорит об обратном.       Кощей ухмыляется, с трудом привстаёт, упираясь теперь спиной и затылком в стену, и совсем закрывает глаза.       Охота курить, прям тут, в чужой постели. А ещё — холодного пива и Вовиной нежной руки.       — Ну и ну, Суворов, — тянет Кощей, — да к тебе ни одну благородную даму подпускать нельзя. Вмиг испортишь.       — Не похож ты на благородную даму, — бубнит Вова в потолок. — Так и я… не в том смысле, короче…       И начинает запинаться, оправдываясь. Аж смотреть тошно.       — Да ла-а-адно, всё нормуль, — прерывает его мучения Кощей, хлопнув по коленке. — Мне понравилось.       — Правда?       — Отвечаю, — говорит Никита и после некоторого молчания прибавляет: — Кстати, ты меня удивил. Думал, у тебя меньше.       — Думал он!       В ту же секунду Кощея опрокидывают обратно на кровать, подминают под себя и начинают потихоньку мутузить под рёбра.       Никита смеётся, даже не пытаясь уворачиваться от ударов, больше похожих на щекотку, и в глубине своей потерянной души надеется, что это — вот это всё — не кончится никогда. И через пять лет тоже.