Проснись

— Да ты издеваешься... Сэм — на полу реанимационной, прямиком у кровати с его — Дина — опутанным датчиками и проводами, едва дышащим телом. Дышащим только при помощи всех этих приборов, работающих вместо легких и сердца... Сэм, раскладывающий спиритическую доску. Это зрелище, которое Дин Винчестер надолго запомнит. — Просто дай мне знать, если ты здесь. Стакан там, в палате отца, не мог разлететься сам собой от одних только криков. "Да ладно? Вы так орали, что сама Смерть на время куда-то свинтила. Я даже испугался, что подеретесь..." — бормочет Дин, устраиваясь перед доской, по-турецки подгибая под себя голые пятки. — Ну ладно, что тут у нас? Все равно же ни хрена не сработает. — Дин, ты же здесь? — тоскливо, горько и безнадежно. "Дин-Дин-Дин, нет, не так. Я не могу тебя потерять. Я не справлюсь", — он что, научился вдруг читать мысли? Деревянный бегунок на доске поддается на удивление легко, смещаясь на "да". Дин издает вопль восторга. Конечно же, Сэмми не слышит. Сэм шмыгает носом, и Дин настороженно косится на брата. — Наконец-то! — ох блядство, да Сэм почти плачет. Раскис, как девчонка, капец. Ну, погоди... Теперь точно будешь Самантой. — Совсем запропал, а без тебя скукота, тоска смертная, понимаешь? "Еще бы", — бурчит Дин, довольный донельзя. Наконец-то мелкий признал... А руки порхают между тем над доской, рассказывая брату про охоту и Смерть. Соскучился без него, намолчался. Про Смерть, что пришла забрать его из мира живых. Про смерть, от которой не будет спасения. — Нет, Дин! Нет-нет-нет! Не конец, мы придумаем что-то еще. Мы всегда находили выход, ты помнишь?..— Сэм, подскочив, пинком отправляет в угол доску и несется куда-то — как от стаи дьявольских гончих. Или прямиком в объятия преисподней. Дурак. — Сэмми? — зовет неуверенно Дин, пока очертания палаты плывут над ним тающим воском, дрожат, исчезают, и крупные кляксы, шипя, шмякаются на голую кожу, оставляя язвы-ожоги. Моргает. Фарфоровые белые куклы качаются прямо над ним, ухмыляясь раскрашенными мертвыми ртами, пустые стекляшки-глаза таращатся из углов, и локоны из синтетики, разноцветных ленточек, пакли, шевелятся на сквозняке. Его гонит ветер через трещины в рамах. Затянутый зеленой пленкой бассейн — это склеп, в котором будет так хорошо, наконец, захлебнуться. Он пахнет сыростью, плесенью, тиной и ветром. Тем самым, что завывает-дует вдоль тех тысяч дорог, по которым Дину не довелось пока что проехать, без устали дразня брата, устроившегося на пассажирском сиденье. И как только умудряется Сэм втиснуть туда свои длиннющие ноги? Холодные руки скользят по лицу и тянут к себе, обнимают. Сэм плачет. Действительно, блять, сука, плачет. Слезами. Вынимая из Дина Винчестера душу. — Обещай, что исполнишь волю отца, что убьешь меня... — блять, он серьезно? — Если я действительно... Обещай, Дин... Прошу, пожалуйста... — Обещаю... — губами с размаху в дурной, пьяный рот. Чтобы, наконец-то заткнулся, не смел чтобы... Как допустить хоть на миг, что здесь останется мир, в котором Сэма не будет? ... — Ты соврал, — шепчет Сэм. Удивительно трезвый и голый. Раскинувшийся на кровати звездой, уставившийся в потолок с интересом. — Ты врешь мне сейчас, — вторит Дин, подтаскивая его за ногу ближе и прижимая к себе. Сердце глухо стучит брату в спину. — У нас это семейное, может? — лениво хмыкает Сэм, оставляя поцелуй в чувствительной ямке на шее. Путая мысли. — Это разные вещи... — Ну... я бы так не сказал. В своем стремлении гробить мир, спасая друг друга, мы всегда удивительно совпадали. — О чем мы сейчас вообще говорим? — голова идет кругом. Это Сэм. Это все Сэм. Его слишком много. Его всегда мало... — Не хочу и не буду жить без тебя, — отвечает брат просто и снова целует. С потолка хлещут вниз, закручиваясь, жирные зеленые плети, ползут к ногам, закручиваясь ловушкой-петлей. — Сэмми, что происходит? Эта охота... Точно, ведь здесь была Смерть. Смерть, что явилась за Дином, и он пошел на охоту... — ... не поможет ни тебе, ни мне. Не сейчас. Дин, пожалуйста, мы всегда были вместе. Дин, борись... Стены старинного отеля... точно, это отель... трескаются. Со всех сторон на них летят куски штукатурки. Хаотично мигают больничные лампы, приборы орут. Орут и орут, будто это точно конец. Будто в этом мире некому больше услышать. Вдох, резь в груди, и из мира полностью пропадают все звуки. Остается только дыхание — громкое в ухо. ⠀ ⠀ — Проснись, — просит Сэм. И все исчезает.