Проснись

— В Мэйпл Спрингс у кого-то, кажется, пунктик на сказки. Что скажешь, Рапунцель? Где там твоя башня? Расчешешь на ночь косоньки? — изгаляется Дин. Сэм, закатив в ясное небо глаза, запускает в него яблоком. Красным, ярким и спелым. Как из мультика. Как из сказки про спящих красавиц. — А где твои гномы, о, Белоснежка?! — ржет младший Винчестер. — Чего это яблоки тут разбросал? — Ой, все. Завались, Сэмми, — Дин перехватывает на лету наливное, трет о рукав кутки. Оно сочное — видно, как под кожурой золотятся семечки, оно словно светится изнутри. Так и кажется — вопьешься зубами, брызнет сок на рубаху и губы — тягучий, пряный медовый. У Сэма рот наполняется вязкой слюной за секунду. Но чувство опасности оказывается сильней, в конце концов, они приехали в город, где "злобный волк" на стройке напал на возводящих дома трех "поросят", и двое из них уже никогда ничего не расскажут. — Дин, я пошутил, — зовет он с тревогой. — Не вздумай кусать! Оно же валялось прямо здесь, на дороге, у заднего колеса. — Вот и чудно, — скалится Дин. — Может, это подарок от сказочной девчушки-принцессы? — и в блестящий лоснящийся бок впивается острыми (почти как у вервольфа) зубами. Сок предсказуемо во все стороны брызжет, несколько капель даже попадают Сэму в глаза. Он моргает, трет веки. От кислоты слизистую начинает тут же резать, щипать. Краем глаза Сэм замечает девичью фигурку в кустах — в коротком беленьком платье и красной лентой в волосах. В тон дурацкому плоду. — Эй, там кто-то есть... — но уже только ветер качает длинные ветки давно отцветшей сирени да шелестит застрявшим в кроне пакетом. Дин ржет, пытается сострить про паранойю и глюки, но что-то мешается в горле. Он кашляет, пытается выплюнуть прилипший к глотке кусок. Не выходит. Встревоженная фигура брата двоится, и чинный пряничный домик старушки, что через улицу, тает... Наверное, солнце слишком сильно печет, и от жары вся глазурь, карамель и сахарные фигурки стекают по печенью и вафлям неаппетитными бурыми потеками с подозрительными комками. Тонкий ехидный смешок за спиной заставляет его на пару футов подпрыгнуть. Девчонка — черноволосая, бледная, в ярких веснушках и летящем легоньком платье, забравшись на резные перила, болтает ногами в красных бархатных башмачках. На ступенях внизу кто-то бросил пузатую рыжую тыкву. — Т-ты Золушка, что ли? — новый смешок. — Нет, конечно. И ты, Дин, — не Фея-крестная. Ты не исполняешь желания. Ты их даже не знаешь. Я — Келли. Мимо по дорожке пробегают шесть деловитых чихуахуа в одинаковых строгих костюмчиках. Мужик в жилете на голое тело с татухой волка пролетает по дороге на байке, беспрестанно газуя. — Это похоже на какой-то перевернутый мир. Проделки ведьм? Где спрятан мешочек? — Нисколько, — пожимает Келли плечами, расправляя белые складки подола. — Ты вспомнишь. Я застряла, и ты помог мне уйти. А сам теперь не уходишь. Потому что там, — кивок назад, в дом, — у тебя есть тот, кто важнее покоя. Ты можешь остаться, но тогда он пойдет за тобой. Ты этого хочешь? — Откуда ты знаешь? — Да здесь же все знают про вас, — она наклоняется ближе, опасно свешиваясь над дорожкой, и заговорщицки шепчет. — История Винчестеров в этом мире как сказка про Гензеля и Гретель. Дин пытается сориентироваться — где он вообще, разобраться. Простая смутная мысль бьется, стучит в голове, но до конца не дается. Что этой девочке надо? Чего она прицепилась? — Ты продал за него душу, разве честно будет теперь оставить его одного? Он тебя не просил, — продолжает между тем Келли, накручивая на пальчик черную прядь. Из-под ступеней выбирается мышонок с корзинкой и, осмотревшись по сторонам, устремляется прочь по каким-то своим мышиным делам. Дин раздраженно трясет головой. Понятно же, куда она клонит. — Я знаю, как ему лучше. — Серьезно? Опять пресловутая "нормальная жизнь"? Вы уже через такое проходили, ты помнишь? Нет? Зато помнил Сэм все это время. Хочешь, я тебе покажу? — Как?.. О чем ты? — Кусай яблоко, вспомни... Утреннюю тишину стандартного мотельного утра разрывают громкие аккорды Heat of the Moment. Дин, шнуруя ботинки, во все горло подпевает, озорно подмигивая хмурой рожице Сэма. Тот не выспался, может? Всю дорогу к закусочной брат брюзжит про вторник, что приходит за вторником, перед которым был тоже вторник. У Дина сосет и урчит в животе, и он сейчас может думать только про сочный бургер, картошку и соус. Черт с ним, он и на "кота в мешке" согласится. Может, там блинчики со взбитыми сливками или даже пирог? — Чего ты брюзжишь и фыркаешь, рычишь? Дай пожрать, Сэмми. Сам вон не заказал ничего... — Может быть, потому что это уже мой сто третий вторник? Больше ста раз ты умирал у меня на руках! Я, знаешь ли, задолбался! — орет на всю забегаловку брат. Официантка испуганно выглядывает из-за кадки со странным растением — помесь кактуса, винограда и пальмы... — Ты, конечно, не помнишь, — заканчивает Сэм шепотом обреченно. — Зато помню я. — Ты же ел яблоко, Дин. Давай-ка... поднатужься и вспомни, — шепчет Келли за соседним столом, загородившись цветастой папкой меню. Только черная макушка и алая лента наружу торчат. Землетрясение, карусель, чехарда... Кривое зеркало, лабиринты и серебристые вспышки... Бьющийся вдребезги соус у официантки-растяпы, заходящийся лаем золотистый ретривер, случайный выстрел ружья владельца чертова аттракциона, визг шин на перекрестке, удар, рояль, летящий откуда-то с неба, сосиска в горле, скользкий пол в ванной, протухший буррито, разряд тока, топор, клятая злобная псина... И Сэм, в отчаянье подхватывающий бездыханное тело старшего брата, заходящийся горьким воем, зовущий его опять и опять... Сироп кленовый или клубничный. Все дело в сиропе. Архангел. — Сто три раза ты умирал у него на руках... — шепчет Келли и гладит трясущегося Дина по рукаву. — Ты же помнишь, Гавриил устроил все это для Сэма, чтобы твой брат смирился и понял — тебя не спасти. Но не вышло. Ни у кого не получалось ни разу. — Я — его слабость, — Дин прикрывает ладонью глаза. Пространство все еще двоится, троится. — Как и он — твоя, но друг для друга вы — величайшая сила. Смотри... Сэм трясет за грудки Гавриила, всемогущий архангел болтается в его руках тряпичной куклой. — .. вы без конца жертвуете собой и миром друг ради друга, и добром это не кончается. Смирись, откажись, — просит удивительно серьезный и какой-то трагичный Проказник. — Тогда я сожгу этот мир! — рычит абсолютно невменяемый Сэм. Даже Дину становится жутко, а еще накрывает волной восхищения. "Ух, Сэмми, да ты, однако, горяч..." Гавриил сокрушенно качает патлатой башкой и вздыхает. Щелкает пальцами... Дин падает вниз. Когда комната прекращает вращаться, они снова в мотеле. Сэм сидит на заправленной кровати и смотрит перед собой. Руки — чинно лежат на коленях. За окном небо потихоньку светлеет, ленивое солнце зевает и еле-еле встает. — Сэм? — зовет Дин тревожно. Что-то в этой картине сильно не так. Что-то неправильно. Словно что-то сломалось. — Сэмми? Что случилось? — Он не слышит тебя, — в углу комнаты в кресле белеет осточертевшее платьице. — Ты должен смотреть. Синхронно вздрагивают от трели звонка, и Сэм, не глядя, снимает трубку ободранного аппарата. — Дин? — пауза. Вздох. — Но я же видел, как тебя разодрали Адские псы, я сам обмывал твое тело, рыл могилу, — отвечает без единой эмоции, отточено, ровно. Как запись на автоответчике, а не живой человек. Дин вздергивает брови. — Могилу? А почему не костер? — Это все, что тебе интересно? — фыркает Келли. — Он не согласился сжечь тебя. Сам не стал и никому не позволил. Я уж не говорю, что он в комнате с твоим телом неделю сидел и рычал на любого, кто пытался войти. Бедный Бобби... — Сэмми все хорошо, — почему-то он слышит из трубки, прижатой к уху младшего брата, свой голос, как будто тот говорит прямо здесь, в этой комнате. — Ты поговоришь со мной, Дин? Я все испробовал. Так соскучился. Я не умею... — жалобно, как будто они вернулись в их детство, в грозу ночуют у Бобби, и Сэму страшно спать одному. — Конечно же мелкий, — от ласки, нежности этой фразы сжимается горло. И он — здешний Дин — начинает медленно говорить. Сэм подхватывает, вспоминая. Улыбается. Мокрые дорожки — на впалых щеках. Говорят про Бобби и пастора Джима, праздничный яблочный пирог, который как-то Дин сам первый раз приготовил, начос с зефиром — Сэм их обожал, а Дин, наблюдая, как брат трескает эту бурду, едва справлялся с рвотным рефлексом. Амулет, который Дин никогда не снимает. Вспоминают, как сидели у Бобби в грозу, а снаружи ветки качались, похожие на злобную штригу, как Дин прижимал брата к себе, и Сэм тотчас вырубался, во всем ему доверяя... — Спасибо, что позвонил, — бормочет Сэм. Дин понимает, что снаружи как-то слишком быстро стемнело, или просто это целый день длился их разговор, режущий по живому обоих. — Наверное, просто приснилось. Спасибо... Дин не успевает вообще ничего, даже оторопело моргнуть. Сэм поднимает (а он валялся здесь все время, рядом с ним на кровати) свой любимый Taurus PT92. Дин слышит выстрел. Дин вскакивает и кричит, запускает в волосы руки и тянет. Глухой удар тяжелого тела о пол. — Почему ты думаешь, что будет иначе? — тихонько шепчет исчезающая девчонка. — Белоснежка, да что тебе надо?! — Ты не понял? Белоснежка — это же ты. Но поможет ли тебе поцелуй? — говорит пустота. Цветущая яблоня за окном качается в лунном неестественном свете. Так — потрескивая и мигая, светят лампы в больничных ночных коридорах, отражаясь в палатах. Она качается, и черная паутина, выхлестывая плети из-под земли, опутывает пышную крону. Сгущаются тучи, заслоняя свет звезд и Луну, раскаты грома прокатываются над больницей. Верней, над мотелем... У кресла, где растворилась в воздухе Келли — огрызок яблока на полу. Потемневший, кишащий жирными белыми червяками. Дин пинает его и зачем-то вытирает ладони о джинсы. На руках вздуваются черные вены, в зеркале на стене отражается осунувшееся лицо. Вены ползут из-под воротника, опутывая беззащитное горло. "Где ты? Где ты? Ты должен быть где то..." Неподвижное тело поворачивает голову от кровати и открывает глаза. Белые, как туман, затянувший за яблоней весь город — до горизонта. ㅤ ㅤ — Проснись, — просит Сэм. И все исчезает.