Проснись

Дин Смит — успешный директор по продажам и маркетингу в крутой компании. Он ходит в тренажерный зал, соблюдает диету, чтобы держать себя в шикарной форме и трахать сладких цыпочек, которых по выходным снимает в клубах и барах. Нелепый здоровяк в футболке техподдержки со вторника каждый день ездит с ним в лифте, таращится, не отрываясь, щенячьим умоляющим взглядом, пуская каждый раз по хребту волну дурацких мурашек и пупырышек, как от озноба. В четверг чудила пытается завязать разговор, но Дин его резко ставит на место. Еще чего не хватало — со дня на день его назначат младшим партнером, а этот фрик... Да хрен разберет, чего он там хочет. Дин Смит — все равно не из этих. И странные сны с лохматым дылдой в главной роли — не повод и не причина... Ни для чего, черт возьми. Особенно — для того, что следует после самоубийств двух работников фирмы. Хлещущая изо всех кранов вода в туалете, иней — на зеркалах, пар — изо рта, отражение желтушного изможденного старика. Ворох желтых бумаг в закрытом архиве. Нечеловечески странная сила, швыряющая Дина в стеллаж. Сэм Вессон — его рыцарь на белом коне в сверкающих латах. Вернее, — техник в заляпанной кровью желтой футболке с гнутой железякой наперевес. Техник, чуть позже вжимающий его в стену лифта и пробирающийся языком ему в рот, а руками — под голубую, как небо, рубашку. — Мне кажется, что только сейчас, когда я с тобой, я живу. А все, что было до той встречи в лифте, как сон, — говорит позже Сэм, выводящий пальцами и языком узоры на его влажной от пота спине. Они — на кожаном диване в гостиной Смита. Его рубашка украшает торшер, трусы зацепились за край офигительной плазмы, зеленые яблоки разлетелись по полу, когда прямиком в вазу прилетели штаны. Живот липнет к дубленой коже дивана — в рекламе писали, что она не склонна к собиранию пыли и очищается за секунду обычной салфеткой. Дину не хочется шевелиться. И даже не тянет подрываться, бежать устранять весь бардак, который они учинили. — У тебя богатое воображение, парень из техподдержки, — фыркает Смит и выгибает спину, подставляясь под ласку. Урчит довольным жизнью котом. — Страшно проснуться и понять, что ты был только сном, — признается Вессон немного смущенно и глухо, утыкается в его шею лицом. — Расслабься, Сэмми. Больше тебе не надо бояться, — отвечает Дин неожиданно сипло и опрокидывает того на лопатки. "Бояться буду я. За двоих..." Утром директор Эдлер видит, как серебристый седан тормозит на парковке. Директор по маркетингу Смит глушит мотор и долго целует патлатого Вессона из техподдержки, едва уместившего на пассажирском сиденье свое огромное тело. Водянистые рыбьи глаза не моргают, а тонкие губы — поджимаются злобно. Он дергает жалюзи, и те падают вниз. Сквозь неприметные узкие щелки в кабинет пробивается свет. Способный выжечь глаза, как при взрыве водородной бомбы. ... — С городками, в названиях которых есть "Рок" или "Крик" вечно что-то не так, — весомо выдает Дин, минуя дорожный указатель "Рок Ридж". Они в Колорадо, и очередная работа не кажется чем-то из ряда вон выходящим. Цепочка загадочных смертей от сердечных приступов. Как пить дать — призраки или ведьмы. Ну или, может быть, обиженные и всеми забытые божества. — Только в сотнях других, где этих слов нет и в помине, все "не так" еще больше. Возьмем, к примеру, Огайо, вот где было веселье — Смит, Вессон. Соскучился по овощному смузи и салату со спаржей? — ржет Сэм, пихая Дина в плечо. Тот немедленно проливает колу на джинсы и, матерясь, выруливает к обочине. — Сэм, черт возьми! Что ты творишь?! — в его голосе Сэм слышит улыбку. Он хватается за живот, умирая от смеха, совсем не боясь неминуемой взбучки. Ему невдомек, что уже завтра шутки — последнее, что будет его волновать. Потому что Дину останутся сутки — до смерти от разрыва сердца. От страха. — Мы оба должны были заразиться, почему же ты — нет? В тебя в морге брызнуло той дрянью из селезенки, — время идет на часы, болезнь прогрессирует, но ужас еще не захватил его целиком, пока получается рассуждать и даже пытаться работать. — Есть версия, что призрачную болезнь подхватывают только забияки. Настоящие сукины дети, — неохотно говорит в ответ Сэм и отводит глаза. Не договаривая... ... про ужас, что годами живет внутри жертвы, затаившись и тлея, все глубже пуская в сердце ростки. От них не избавиться, их не вырвать, любая попытка станет фатальной. Он трясет головой. Такая глупость, это же Дин — разве может Дин Винчестер в этом мире хоть чего-то бояться? — Мы найдем лекарство. Все дело в призраке. Найти кости, сжечь, посолить, — Сэм кажется уверенней, чем когда-либо, вот только Дин ни на мгновение не верит. Он чувствует. Пришло то самое время. Время вернуться назад. Туда, откуда не могло быть спасения. И радостная крошка Лилит в аккуратном розовом платьице и белых носочках с готовностью подтверждает — его каникулы на Земле позади. "Ох, Дин, там, внизу, такое веселье... Я успела соскучиться без тебя. Но ничего, мы все наверстаем. Ты не забыл наши проделки, ведь правда? Да и как такое забыть?.. Четыре месяца в Аду идут за сорок лет, и ты помнишь каждую секунду..." — стискивает крошечными ручками. Не разжать, не оттолкнуть, не сломать, не отлепить, не размазать по стене, не убить гадкую суку. Не снова. Сорок лет. Огонь лижет плоть, нанизанную на крюки. Его одновременно режут, рвут и жгут, четвертуют. Вонь горящей плоти и крови давно уж стала привычной. А боль, от которой теряешь рассудок и в конце концов умираешь, эта боль все длится и длится. Потому что здесь уже нельзя умереть. Дин стискивает кровоточащие десны, беззвучный крик — связок у него больше нет, — заполняет его изнутри, без остатка. Он жмурится тем, что осталось от глаз. Каким же благом бы было лишиться сознания — хотя б на секунду. Но блага здесь нет... "Ты сломаешься, Дин", — шипит в лицо Аластар, сжимая огненных хлыст — от одного его взмаха кожа так легко отходит от плоти... Дин держится двадцать пять, тридцать лет. А потом белоглазый ублюдок приводит к нему в клетку Сэма и ставит перед ним на колени. Достаточно одного взмаха кнута и сдавленного всхлипа истерзанного младшего брата, чтобы Дин согласился на все... Еще десять лет... И это благо, что в хаосе, пропитанном смертью и закипающей кровью, на самом деле нет Сэма. Сэм — на Земле. — Ну и что ты видел перед концом? До того, как мы с Бобби все прекратили? Каким был главный страх? Дин? Дин? Эй, ты здесь? — тормошит его брат, и требуется почти две минуты, чтобы Дин осознал, где он прямо сейчас. Где он, и с кем. Больше нет причины бояться. Правда же? Ее больше нет? — Целую комнату ревунов. То еще зрелище, видел бы ты, — выдает он с неестественной застывшей улыбкой. — Ты — мой брат, и я умру за тебя, — обещает Сэм, как три жизни назад, и сжимает плечо. Конечно же, он его видит насквозь. Конечно же, он ни на секунду не верит. "Ты будешь со мной?" — молчит задумчиво Дин, привалившись плечом к плечу брата. "Всегда. Даже если меня заставят забыть или проберутся в голову и исказят все мои чувства", — молчит вместе с ним Сэм. Молчать вместе на самом деле уютно. Порой даже кажется, что слов не надо совсем. Солнце медленно опускается ко дну мрачных багровых каньонов. Тяжелое, низкое небо трескается пополам и распадается, выворачивая мир наизнанку. В мотеле — красные стены и бронзовые бра вместо свечей. В мотеле федеральный агент — Ник Монро — вольготно развалившийся на одной из кроватей. Дин, налетает неожиданно сзади, прижимает острый нож к горлу Сэма. Лампы... лампы снова моргают, а еще — что-то громко мерзко пищит. — Ты его отравил, — хрипит Сэм. — Он теперь мой. Весь, целиком. С потрохами. Ник скалится — довольный и сытный. А Дин словно зомби, марионетка сирены. Дин — кукла с застывшим бесстрастным лицом. Сэм пытается докричаться до брата: — Борись! — Он не может. Не хочет. Я дал ему то, чего он хотел — не какие-то сиськи и сучку, а брата. Он всегда хотел себе брата, а ты юлил, уходил, ускользал... Теперь он любит меня. И ради меня пойдет на все. Ощущение просто упоительное, когда кто-то предан тебе настолько... — воркует сирена. Нож взрезает кожу на горле. Рука брата — совсем не дрожит... — Поэтому ты ложился под весь город? — Ох, Сэм... Ты увидишь, — Ник, изловчившись, плюет ему ядом в лицо. Секунда. Сэм солово моргает, и Дин опускает руку. — Теперь боритесь, скажите друг другу все, что накопилось. И пусть останется только один. Дин будто только и ждал этой команды. Его прорывает потоком упреков о тайнах, демонической крови и Руби. Секс с Руби, звонки Руби, какие-то делишки вместе с Руби тайком... — Ты просто завидуешь, — плюет в ответ Сэм, — и боишься, — трясешься, как жалкий слабак. Дин ревет и кидается на брата, сшибает с ног. Трещит мебель и кости. Разбитые костяшки саднят. Прикладывать кулак о его лицо снова и снова. Ухватить за рукоятку топор. Один удар — и он будет свободен, он скинет оковы... Вот только — земля плывет из-под ног, и коридор, который они разгромили, двоится... Сэм — на полу у стены. В лице его — столько ужаса. — Господи, Сэмми. Что же мы натворили. Почти. Непослушные руки мелко трясутся, когда Дин, смыв с них кровь, пытается открыть содовую. А хотелось бы чего-то покрепче. — Дин, у меня и в мыслях не было того, что я тебе наговорил. Сирена башку заморочил. — Не парься, со мной та же фигня. Ты боишься. Дин, ты боишься... "Почему ты думаешь, что этот страх — только твой? Почему не помнишь, что и он — терял тебя тоже. Четыре месяца он хлебал кровь, чтобы устроить штурм преисподней..." Они не говорят о том деле ни разу потом. Ни единого клятого раза. Книги, где расписана вся их жизнь поминутно, становятся шоком. Дин, листая страницы, себя чувствует голым. Хотя, если честно, сейчас он — на кровати в мотеле, в одном коротеньком полотенце на бедрах. Буквально голый и есть. — Как там Кас нам говорил, Евангелие от Винчестеров? Какая же ересь. Хотя вышло бы недурное порно. Правда, Чак все же пропустил некоторые сцены. Как думаешь, почему? — пытается перекричать шум воды. Сэм появляется в дверях — шикарный и мокрый. Капельки влаги заманчиво блестят на плечах и груди. Дин облизывается, переворачиваясь, полотенце сползает. — Цензура? — Сэм дергает бровями. — Не знаю. Ангелов удар бы хватил... Дин фыркает: — Как будто они чего-то не знают. Сэм упирается в подушку руками и тянется. Дин, приподнимаясь навстречу, летит, падает вниз, проваливаясь через матрас куда-то в подвал — сырой и темный, в мутную жижу. Чак Ширли, кутаясь в растянутый свитер, снимает очки и на всякий случай отходит подальше, к заплесневелой стене. — Опять подглядываешь? — лампы. Лампы снова мигают, как будто взорвутся вот-вот. Но он, по крайней мере, снова одет. А то вышло бы странно. Чак мотает головой изо всех сил. — Ты же знаешь, что я видел не только это. — Ты знаешь все. Сраный пророк. Из-под воды доносится звук... гул нарастает. Так приближается поезд в тоннеле, когда ты — на рельсах, и не отойти, не свернуть. — Это не мое дело. — Ты прав... — ... но ты должен взяться за ум, если не хочешь все продолбать. Я видел кое-что, проснулся в ужасе. Хотел бы, чтобы это было ошибкой. Вот только пророки не ошибаются. — Что ты увидел? Ему не то чтобы интересно, но этот задрот на самом деле, кажется, пересрался порядком. Заикается через слово, заламывает пальцы и порывается Дина схватить за рукав. — Огромный пыльный амбар. Кучу разрубленных, обезглавленных тел в странных масках. Вас с Сэмом. Твою смерть, Дин. И пустоту вместо нашей вселенной. — Ты бредишь. Даже если я и умру, мир останется прежним. — Уверен, что Сэм позволит миру остаться? — Чушь. — Страх, Дин. Это был и есть страх. Всю дорогу. Жижа под ногами идет рябью, вскипает и вспучивается, прибывает. Уже достает до колен, плещется у груди, волны (откуда здесь волны?) щекочут шею и брызжут на губы. Вкус металла и йода, разбавленного камфорой, спиртом... Удар из-под воды под колени, и Дин падает, захлебываясь при попытке вдохнуть. В легких режет, кромсает... Горькая кровь булькает в горле, густеет, запечатывая. "Остановка сердца! Скорей, мы теряем его!" Рука хватает за шиворот и тянет, тащит кверху, на воздух. Обхватывает подмышками и спиной прижимает к себе. ㅤ ㅤ — Проснись, — просит Сэм. И все исчезает.