Комплименты изподвыподверта

Антон сидит в засаде. Ладно, засадой это хрен назовешь, они как обычно собираются с пацанами за гаражами, но тем не менее, Антон стоит лицом к подъезду, постоянно поглядывает на запястье, — мать на день рождения подарила дедовы часы с потертым кожаным ремешком. И высматривает… — Тох! Антон не отводит взгляд от двери. Димка его так просто не собьет, черт его дери! — Че?.. — Хуй через плечо… Предсказуемо. — Че ты опять зыришь, а? Вот настырный! — Гы-ы-ы. Антон проседает под ударом Макара по плечу и держит свой пост, как бабуля раз в год перед Пасхой, и пропискивает: — Бля, да пацаны! Не, ну, заебали! — Интеллигента своего высматривает, епта. Высмотрел. Арсений Сергеевич подходит к подъезду с букетами в руках. Вечно молодой и вечно прекрасный… То есть, ну… в своем этом модном до пизды пальто, штанах коротеньких, будто подвороты, но тип, так изначально задумано. Короче, Антон свое сказал. Охуенно и точка. Взгляд опять вниз сползает к лодыжкам. — Мерзнет же, бедненький. Макар почти кряхтит рядом с ним, голову кладет ему на плечо от смеха. А Антон че? — Тяжело, бля, не всем же весом, слыш? — Слыш-слыш. — Вот именно что «бе-е-едненький», — передразнивает Димка. Все-таки вслух сказал. Бывает. *** — Дим, а глаза! Глаза, ну, ты видел. И закатывает свои, но кивает, мол, продолжай-продолжай, слушаю. — Да ярче твоих синюшников с практики! — Тох… — А лодыжки, как куриные лапки, понимаешь?.. Дима понятливо кивает, уже не пытаясь встрять. Макар привычно встречает их с парой бутылок в руках. Антон перенимает товар и обнимает. Но Дима не забывает. Он вообще в их компании самый умный и цепочку рассуждений в голове держит качественно: — А почему как лапки-то? — Дим, ну ты вообще? Ладно. Он скажет. — Ты в KFC с нами хоть раз был? Вот также обглодать хочется… — Тьфу ты! Лучше б не спрашивал. — А вы об интеллигентишке… А ты уже Димасу рассказал про тараканьи усики? Дима чуть ли не давится, но, медленно моргая, поворачивается лицом к Антону. — Тох, и ты, блядь, спрашиваешь, за что он тебе врезал? — Да вы охуели совсем? Ну, как у Пети моего усики, да, но так то ж мои любимые, я бы любые другие вообще нахуй сбрил. Такие тоненькие, изящненькие… — Мелочь… — так к нему только Макар и обращается. — То, что ты своего таракана любишь, мы-то знаем. Но ты б коней придержал. Я ж к Лидке тоже не сразу под юбку лезу. — А я и не лезу! — хотя хотелось бы. — Я ж к нему словами, он ж натура возвышенная, и я тут… Плечи сами собой опускаются. И спрашивай у них совета… — Я ж, как на балах этих аристократских, словами, сечете? Дима кладет ему руку на плечо. И желание положить щеку на ладонь стократно усиливается. Как бы он ни возмущался, есть в его стратегии определенно какой-то…косяк. — Мы ж как селедка и пиво, ну?.. Пиво-то и само по себе хорошо, а вот селедка…так в холодильнике и покроется плесенью. — А вот это было хорошо, согласись, Димас? — Если Сергеич его не прервет на сравнении с пивом, может, и не так плохо. Антон тяжело вздыхает. — Он еще на усиках прервал… — Тох, ну… — Дима начинает издалека. — Да поможем мы тебе, не кипишуй, мелочь. *** Антон старается. Нет, правда старается. Даже берет сборник стихов в библиотеке и пытается посвятить что-то Арсению. Выходит: Тебя хочу крутить, как нож на пальце, Нож-бабочка, тебя б… Под одеяльце? Нет, что-то не то, это даже сам Антон видит. Но если у него реально скулы острые, что глаза себе выколоть, чтобы забыть, навсегда стереть эту информацию из головы? А вдруг Арсений подумает, что Антон сравнивает его с ночной бабочкой? Бля, он ж прогрессивный поц, проститутка для него в первую очередь личность, но вдруг Арсений нет?.. А в прошлый раз ему на выступлении подарили розы, которые прямо в лицо-то и попали, Дима пинцетом шипы вытаскивал, а Макар пивом дезинфицировал. Антон ж честно на его выступление пришел. Ни черта в НЭПе не понял, но зато как Арсений на стуле стоял — ух! Так не каждый может, тут и свалиться вообще-то легко, а он еще и мысль излагал, и руками туда-обратно, как указкой размахивал. Он ж даже потом у гардеробщицы спросил: Новая экономическая политика. И даже Васька из соседнего подъезда припряг, чтоб пояснил за…историю. С Васьком-ботаником у Антона честно хорошие отношения. Честно! Не прессует он его, понятно? Попрессуешь его, так баб Зина за внука разорется, как резаная курица. А баб Зина из подъезда выжила дед Ваню-алкоголика, а это надо было достать и соседа, и мусоров. Они с Макаром ей даже плитку укладывали, чтоб она их там-сям покрышевала. В общем, мир-дружба-жвачка. И знания о том, что Ленин в двадцатые не сразу к коммунизму пришел, а после войны поддержал экономику частичной свободой торговли. А Арсений на стуле стоял! У Антона почти что стоял. Может, еще разок глянуть, Васька с собой припрячь, чтоб переводил? А то Арсений Арсением, а общие интересы надо как-то приобретать. Антон ж реально готов вникать, тем более, Васек нормально рассказывает, без этой вот мутной непонятной терминологии, как пацан-пацану, человек-человеку. Арсений… Ну, Сергеевич, Антон в голове его уже давно Арсением зовет, перейдя со стадии «высокомерная сука» на «свой поц», а потом и на «бля, как ж познакомиться-то». «Высокомерной сукой» Арсений Сергеевич стал, когда вызвал милицию, да они ж просто музло включили, да даж не шумно было, чертов пидо… (Антон больше это ругательство не использует, после знакомства с самим собой поближе даже надеется на то, что это про Сергеича правда) педант! Прям с балкона орал, чтоб затихли. А это, между прочем, суббота была, полдвенадцатого. А потом колошматил по батареям, как сумасшедший. А так даже баба Зина не делала, между прочим. Нормальные они, шумят только малехось, и что? И Антон начал к Арсению приглядываться. А языком с ним чесать оказалось ого-го! Антон даже не сразу понял, а потом как понял. Ну, познакомились они, допустим, давно. Антон как сейчас помнит славный зимний вечер, солнце зашло, а снег светился в неоновом свете фонарей. И тут рядом с ними появляется Арсений, зыркая из под шапки зенками. И пируэты давай выворачивать налево-направо. Ну, а он че? Он ниче. Просто ж подхватить хотел, потому что на очередном выверте на льду закрутило знатно, прям в сугроб практически. А Арсений ему как скрипкой в лоб зарядил! Вот со стороны кажется весь маленький, в очечках своих, а тут, — бац! — и все. Как приворожило Антона. Но он у Олеськи спрашивал, на нем порчи нет, только ебанцы немного, то ли своей, то ли чужой, но он ж и не против, вообще-то. Он только за. И Арсений, пусть и вломил ему, на своем горбу на четвертый этаж занес, на диван положил и как давай выхаживать. А Антон не тупой! Антон знает, что на морозе и подохнуть можно без сознания. А его даже не в падике бросили, а в квартиру, эдак, скажем, кредит доверия выдали определенный. Он, конечно, в кредиты не верит и залазить не спешит, знает, что берешь не свое, отдаешь к сердцу прикипевшее. Но как тут быть, если сердце к Арсению пришпилилось?.. Он, можа, и не хотел этот кредит брать, а не удержался. И тогда в порыве… тьфу… ну, в отрыве от реальности и выдал: — Задница у тебя, конечно, как пельмени. Как он мог не сказать, когда головушка еще не пришла в порядок, а две округлые половинки, не скрытые, наконец, полами длинного пальто, замерцали перед Антоном своими аппетитными полушариями. А Арсений цокнул языком, потряс кулаком перед носом и вытолкал за дверь. Эх… *** — А вены у него, Дим!... — Неужто голубее тебя?.. Антон поджимает губы. Опять эти двое ржут над ним. *** Когда Антон не знает, к кому обратиться, он идет к бабе Зине. Обязательно с сахаром и гречкой, а еще, разумеется, конфетами к чаю. Она мало того, что человек бывалый, так и живет стенка к стенке к Арсению. Она, шаркая, открывает ему дверь, ворчит незлобно, что «зазря трезвонит, слышит хорошо, ходит медленно, Барсика будит», но ставит чай, принимает и гречку, и сахар в дар и даже кормит жарким с картошкой. — Баб Зин, ну, пожалуйста, — Антон просит рассказать немного об Арсении. Он надеется, что она прилично подумает, что он контакт наладить хочет, или поблагодарить за что. — Да, что я услышу. Антон состраивает самую умилительную мордочку из возможных и надеется, что хоть каплю, но походит на Барсика. — С сестрой своей говорил Арсений, все шерлему парлеву. Я, что, разберу? — Как у него… в театре? Она подливает ему чайку и бормочет: — Если б он окромя сестренки с кем разговаривал. А я по-французски не балакаю. Антон вздыхает. — Ладно, кой-чего из окна-то видала. Антон поднимает на нее взор, полный надежды, и зря. — А тюльпанчики он твои выкинул, потому что у него аллергия. — Вот оно... Че эт мои, баб Зин? Арсению цветы много кто дарит, он персона известная. — О, не первый год на свете живу, милок. А кто гортензии мои повырывал из горшка? — Ой. А как это вы?.. — Да не жалко мне ради любви молодой, милок. А ещё Лидочка из пятёрочки вас сдала. Вот Макар, язык без костей! — Как это?! — А ради кого она заказала открытки «сапфировые глаза» и «из подъезда, с любовью» — Ой. — Ой! Все, кроме Арсюшеньки знают. Ты б милок ему намекнул, а то он на театрала думает, как бы не сошлись ненароком. — Да я этого театрала! — Антон машет кулаком. Баба Зина хмурится и стучит пальцем по столешнице. — Ну-ка! Никаких приводов. У нас участковый старый хмырь. С Арсюшкой поговоришь, ясно?! — Да, баб Зин, — Антон понуривает голову и кивает болванчиком. — Вот и умничка. — Неужто и мама знает? Не так он ей собирался сказать о том, что девчонку замуж не позовет. — Ты уж не утрируй, сынок. — Че? — Не преувеличивай! Или, как это по вашему... не взмыливай! — А-а-а… Антон уже хочет задать вопрос, но баб Зина как обычно его мысли предугадывает. — Мамка твоя как упахивалась, так и упахивается. Некогда ей с Лидкой лясы точить. — Баб Зина, а если я ему этого-того… Она смотрит строго, но пододвигает коробку с печеньем ближе. — Не люб, значит, не люб. Но ты голову не морочь, Арсюшка таких охламонов, как ты, любит. Чтоб и смешливые, и ухаживающие. Румянец выступает на щеках, и он пытается стереть его пальцами, глупо и безуспешно. — А вы откуда?.. — Да чевой откуда... В школе за ним малец бегал, оттудого. Антон не часто вспоминает, что баба Зина мало того, что боевая, так еще и живет в этом подъезде чуть ли не со дня постройки этого дома. — И у него никого? — Никого, — она пригибается к нему. — У нас же квартиры смежные, слышно все! Давно никого, милок, и цветы пока ему по нраву. — Спасибо, баб Зин. — Ты баб Зининых советов слушай, Баб Зина, знаешь, кого пережила? Ладно, в таком контексте о ее возрасте забыть сложно. — Сталина? Антон стучит ложкой о стенки чашки, размешивая сахар. — Хуже! Председателя ЖКХ Петрова! — А это не ваш муж? — То-то и оно, что был! Тьфу. Засранец! Если Антон в старости не будет таким же, как баб Зина, жизнь, можно считать, прожита напрасно. *** — Пиши, значит... — взмахивает Димка рукой и диктует. — Не-не-не. Пусть сам мелочь пишет, — басит Макар. — А ты видел, как он пишет?.. Димка поправляет свои очки, и Антон думает, что с его ростом и зрением в нем мало кто может заподозрить настоящий криминальный авторитет. — Любовь на лжи не построишь! — поднимает он в воздух палец и назидательно показывает куда-то в крышу гаража. Антон вздыхает и надеется, что его в этой каше не заметят. Макар после Лидочки упорно делает вид, что в любви спец. Хотя он сам считает, что это Лидочка спец, а не Макар. Ну, какая разница кто кого в свои сети, если оба счастливы. — А мы что делаем? Дима перекрещивает руки на груди, но Антон выхватывает ручку. — Димка, харе. Напишу сам. Некрасиво, но сам. И так мне с этой вихреватостью помогаете. — Витиеватостью. — Иди в жопу. *** — Лидка, ты бы больше розам обрадовалась или ромашкам?.. — Тох, ну, тебе ж лучше знать, за кем ты ухаживаешь. Я бы — розам. Но девушки-то все разные! — Если б девушки… Если и так все Макар растрепал, чего таиться-то. — Люди все разные. Ну, о чем вы там говорили? Ты не спрашивал про любимые цветы? — Да мы, тип, ещё не говорили… Она смотрит на него взглядом бабы Зины. И то ли они в тайном родстве, то ли каждый берет Антона под свое крыло и делает вид, что знает побольше евойного. — Вот те раз! Че, как до дела дошло, слабо, Тох? — Э-э-э! Ты берега-то не попутала, девчуля? Лидка, закалённая ухаживаниями Макара, совершенно не впечатлившись, поджимает губы. — Да я ж по-красоте хочу! Антон терпеливо вздыхает. — Письмо хоть напиши. Открытку там. Или номерок в капюшон подкинь, с какой-нибудь надписью, шоб заинтриговать. — О-о-о! Открытку и правда купить надо. *** Баб Зина совершенно бессовестно и к абсолютной Антоновой удаче сдает Арсения. Розы ему не нравятся. И тюльпаны тоже. Зато похоронные гвоздики на Распутина оценил. Арсения там и впрямь положили в гроб, и Антону показалось ироничным передать ему что-то символичное. Арсений, ваше выступление совершенно уникально и безмерно талантливо. Спасибо за ваше творчество. Антону не то чтобы не нравится. Наверняка эти Димко-Макаровы выдумки много лучше его комплиментов, но все-таки… Как-то пусто, что ли? Без души?.. Антон долго теребит открытку с «подъезд за тобой наблюдает», и пририсовывает цветочки, как на занавесках у Арсения. Лимонно-желтые с синими лепестками, один в один как у бабы Зины. Пусть он только один раз в его квартире был, хотелось прекратить эту обезличенность хоть рисунком и вдобавок придать истории контекст. Он выбирает занавески, потому что Арсений в одной только простыни декларирует текст про свободу и демократию, так что Антону кажется забавным нарисовать голубые глаза и вместо тоги — занавеску. Потому что занавески — это что-то современное. И Антон видит связь недавно прошедших в центре города демонстраций и арсеньевского выступления. Видит, что все об одном, и рисует характерный для города памятник позади Арсения. Он надеется, что правильно понял задумку. Арсений, смею заметить, что ругательства вам удаются совершенно. Антон смотрит выступление уже в третий раз, и замечает, как ловко Арсений меняет слова своему герою, Цезарю. Каждый раз искрит, когда ругается с Брутом, язвит, жестоко и жестко, и каждый раз оставляет намек. Он помнит, как нахмурился Васек, как говорил о том, что Цезарь был шокирован предательством Брута. И что Арсению бы принять свою неправоту, неправоту Цезаря, раз народ самолично решает лишиться его правления. Но Антон не верит в то, что Цезарь думал о народе в минуты смерти. Антон сам думал когда-то не о народе и его благе, а о предательстве лучшим другом. И ценит добавленную Арсением ярость перед сценой смерти. Плещет ею, сыплет, не жалея зрителя. И Антон каждый раз вживается, ерзает на краешке стула и хочет добавить и от себя пару ласковых. Мне очень жаль, что я не всегда могу понять замысел сложной задумки, но не могу не смотреть на вас. Антону не нравится эта формулировка от слова совсем. Не слова, а говно собачье. Ну, сколько у Арсения таких поклонников, сколько?! Да, он тащит цветы домой, но… Так пусто и так обезличенно. Антон зачеркивает все к чертям собачьим и пишет сам, надеясь, что пусть Арсений и не дослушивает его обычно, но может текстом поймет, что Антон так ухаживает. Я не очень силен в… короче, пишу я хреново, и мне помогали писать друзья открытки. Я… ну, честно говоря, хотел сказать, что реально ни черта не понимаю, хотя уже дважды был на НЭПе. Но прыжки завораживают, будто мартовский кот под окнами, шумно, нельзя не слушать, но хочется уши закрыть и долбануться головой об батарею. И я знаю, что это все типа специально делается. Что так и должно быть, что персонаж по сюжету плохой. Но оторваться не могу оттого, как вы свое требуете. И пусть не понимаю, к чему эти споры между крестьянами, правительством, рабочими, я не понимаю, как можно движениями показать, что глаза им хочется выцарапать, а под вас прогнуться вам не дать, что хочется. Антон впервые исписывает все пространство на открытке. Я правда не силен в словах. Но я никогда не хотел обидеть. Ваш сосед И, к чертям собачьим, Антон смазывается, как и добрая часть текста по той глянцевой поверхности, и он плюет на все и решает сначала передать это письмо-открытку и только потом приходить лично с букетом. До этого Антон то Васька припрягал, то бабу Зину, чтобы вручить букет. То под дверь приносил, то через других артистов передавал. В общем, хотел понравиться без привычного образа себя, какой Арсению уже не приглянулся. *** Антон не может глаз оторвать. Это пиздец. Пиздец, как охуенно. Арсений на сцене живет. Упивается своим безумием, вдувает, как стопку водки на голодный желудок. И глаза сверкают, проникают вовнутрь, как радиация, как эти блядские рентгеновские лучи, заставляя Антона давиться слюной и восходить с ним на какую-то ебанутую волну. Он видит, как Арсений прыгает. Он ни черта не понимает, не способен долго следить за ним, движения в какой-то момент сливаются в одно, и он просто перестает понимать, что кроется за этим. Поэтому и прислушивается к баб Зине, как алкаш после сушняка к бутылке воды. И ни черта не запоминает. — Баб Зин, — шепчет он, уже видя ее нахмуренный брови, — вы о чем?.. — Поддержка красивая. Она перекрещивает руки и вытягивает пальцы к земле. — Че эт вы?.. А она машет руками в темп музыке, и Антон не понимает. — Я показываю, что он ногами делает. Он открывает рот, но она шипит на него. — После, милок. И так уже оборачиваются. Антон кивает и щурит глаза на Васька. Но Васек, сидящий поблиз бабули, не ведется и даже шею в плечи не втягивает. Ну, баб Зина — крыша знатная, тут не поспоришь. Антон дожидается конца спектакля. Дожидается слабо сказано. Иногда нетерпеливо ерзает на краешке стула, ахая. Иногда откидывается назад, поднимая глаза к потолку и разглядывая хрустальную люстру. И тем не менее, Арсений на сцене, несмотря на его слабую способность удержать внимание, прекрасен. Антон собирается подарить ему цветы. Честно, в этот раз от своего лица. Сердце заходится с перебивками, как его старенькая волга, шумно и, кажется, что в последний раз. Нахер себе-то лгать?.. Он и не думает, что что-то у них сложится, столько раз лажал, но Арсений манит. Манит, как табличка «установлено видеонаблюдение», манит вызовом, манит каким-то таинственным светом, как окошко маленькой избушки, где на удивление тепло и уютно, куда его с улицы-то и не пускали. Блядь. Руки у Антона ходуном ходят, потому что Арсений букеты с благодарностью принимает, глядя в глаза. А тут он. Он, в единственной рубашке, цветастой, как жопа Какаду, если у них, конечно, она цветастая, в дар от Макара, который его на Оку вывозил летом и сказал одеться прилично, согласно случаю. Ебучий случай, хрен Антон о нем лишний раз будет вспоминать (о случае, не о Макаре). Он в своих шароварах со стрелками. Это стилистическое решение баб Зины, которая сказала: «Брюки и поофициальнее! Чтоб отгладил, понял?!» А Арсений смотрит ему в глаза, и зрачки расширяются узнаванием. Антон не отводит взгляд, только зубы стискивает и тянет букет в руки. «Откажешь, да? Мне откажешь?» Но Арсений поднимает уголок губ и говорит: — Спасибо. А Антон отряхивает блядские брюки, хотя на самом деле просто хочет вытереть пот с намокших рук. Его отодвигают, толпа хочет пообщаться с Арсением, поблагодарить его, завладеть хоть на секундочку вниманием. Антон понимает, хотя руки сами стискиваются в кулаки. Он замечает, что Арсений все еще смотрит на него и кивает на прощание. Пиздец. Как же его кроет. Хорошо, что баб Зина берет его за руку и тащит за собой. Он даже забывает, что хотел спросить у нее что-то, вспоминает только горящие счастьем глаза и кивок, которым Антона удостоили. Остается курить у подъезда. Он, да, пусть его щеки горят, но он ждет Арсения. Тот, обычно до чертиков уставший после выступлений, бредет домой, возвращается не спеша, часто через час или полтора после окончания спектакля, и Антон не следил! Он просто наблюдал, потому что обычно у гаражей с Димоном был. А то, что он знает расписание спектаклей… И что, что знает! Он на них даже ходил. Арсений красивый после выступлений. Будто бурлит энергией, как Антон, когда деталь удается выторговать за бесценок. Он хмыкает. Даже Васек понял, что Антон не просто так на улице стоит. Руки успевают замерзнуть, но он не жалуется, особенно, когда слышит: — Сигаретка есть? — Есть, — хрипло выходит у Антона. — Не знал, что ты в театры ходишь. «Неужели мы снова разговариваем?» — на губах появляется улыбка. — На твои выступления — да. Он взмахивает головой и после глубокого вдоха приближается к Арсению, чтобы прикурить. Видимо дури в том достаточно, потому что Антону приходится приложить над собой усилие, чтобы сигарета не выпала изо рта, когда Арсений губами поджигает свою. Этот короткий миг, когда Арсений бросает ему вызов, вынуждая смотреть только на него, сложнее даже стрелки с Волей, которая чудом не закончилась изрешеченным телом. — И как я тебе на сцене? — Арсений первый отстраняется, затягиваясь. — Ты как гусь. И удивительно, но Арсений смеется, давится дымом и, даже на секунду забывшись, утыкается ему в плечо лбом. — Высокомерно? — Что? — Антон концентрируется на этом весе чужого тела, такого инородно приятного, что требуется секунда, чтобы вспомнить. — Нет, танцуешь драйвово. Арсений ухмыляется. — И бойко. Мне бабулин гусь чуть пальцы не оттяпал, так дух в тебе уж точно… — С ебанцой? Антона ведет. Хотя казалось бы. Кто бы ожидал от такой возвышенной натуры мата. Он робко кивает. — Неподходящий выбор слов? — Приятно поражен, — Антон принимает эту игру, делит морозный воздух на двоих. Он уже играл в подобные игры. Так он сожрал полбанки соленых огурцов на спор, выиграл в карты гараж и застрял на дереве, чудом не заработав себе сотряс, свалившись. — Пиздец, — с насмешкой выдыхает ему в губы Арсений. Видит, наверное, что Антона ведет, и ведет здесь самое подходящее слово. Берет за узду и тянет, куда захочется. — Еще что скажешь? — стреляет в него глазами Арсений. — Танцуешь, как мента в обезьяннике на хуй посылаешь. Он моргает, жмурится, а потом хихикает. — Ну, расскажи мне грешному, в чем суть этой прекрасной аналогии? — Будто жизни не жаль, чтобы на тебя взгляд кинули. Арсений усмехается и кивает. — Попал. Антон кидает сигарету на асфальт и давит окурок. Он не знает, что сказать, только и остается, что пустить эту птичку в подъезд — греться и ворковать. Арсений и достает ключи, но напоследок бросает: — И Шаст. — М-м-м? — Заходи как-нибудь. Ты мне еще объяснение с пельменями и тараканом задолжал. Да! Антон хватает Арсения за запястье и вдогонку кидает: — Можешь называть меня Антоном. Арсений выводит круг большим пальцем, провожая выступающие вены, надавливая и заставляя ощутить ток крови. Его рука мягко высвобождается из хватки и переходит на рукопожатие. — Приятно познакомиться, — он подмигивает Антону. — Для тебя Арс. И приходи в субботу на обед. Антон улыбается так счастливо, будто он и есть Новогодняя елка в канун празднования. Оказывается ему недоставало не слов. Смелость надо было достать из задницы. *** Антон принес борщ. Во-первых, борщ всему голова. А во-вторых, если разговор не пойдет, всегда можно набрать в ложку картошки с капусточкой и заглотить. Хотя он бы, конечно, и иначе позаглатывал. Арс впускает его почти сразу, открывает дверь и улыбается. А еще, он, очевидно, старается для Антона. Голова с небрежно влажными прядями и растянутая футболка, но джинсы… Джинсы дома — не лучший вариант. Не самый удобный, не самый практичный, зато, конечно, охренительно смотрящийся. Арс стоит, привалившись к косяку. А босые ступни в сочетании с одеждой — сущее непотребство. Он готов преклониться, но с усилием возвращается к Арсению, чтобы заметить ухмылку на лице и довольство тем, что его страдания старания оценили по достоинству. А Антон чуть не проливает контейнер с борщом на себя, когда развязывает наконец чертовы блядские шнурки. Он почти впихивает борщ Арсению, спасительный борщ для заполнения ужасающей паузы. Тот только издевательски поднимает бровь, когда в пакете видит контейнер. — Боишься, что отравлю? — Н-нет, — к чертям, он еще и заикаться начал. Арсений молчит. — Это мой любимый суп. Захотелось угостить тебя. Он удосуживается кивка и благодарного «спасибо». И Антон замечает, что пакет к себе Арсений прижимает бережно, как новорожденного младенца. «Не издевается, все-таки». Внутри раздувается воздушный шарик, щеки сами по себе формируют ямочки, а Антон думает, что идея была супер. Пока Арсений ведет его на кухню, Антон оценивает его джинсы. Очень тесные джинсы. — В форме кошачьей мордочки, — говорит он с придыханием. — Что? — поворачивается к нему лицом Арсений. Антон краснеет пятнами, неловко чешет затылок, но Арсений перекрещивает руки и ждет. — Джинсы, — Антону нужен глоток воздуха. — Твои… твою… Арсений закатывает глаза. — Не знаю, радоваться, что это сравнение я понимаю, или прибить тебя и закопать на заднем дворе. — Земля холодная, копать долго. Лучше растворить тело в кислоте или сжечь. Пиздец, он закапывает сам себя этими методами соблазнения. Но Арсений хмыкает и тянет его за стол. *** Антон не мастер комплиментов. Они отобедали, Арсений накормил его сытно и вкусно, и вроде бы даже чай попили, пора посуду мыть и расходиться. И он замечает, что Арсений стоит словно птица, на одной ноге, другую уперев в бедро. — Ты всегда так стоишь, — он взмахивает рукой. — Типа, как башня. Арсений дает ему договорить, не прерывая сравнение. — Монументально. — Я могу научить тебя. Он подрывается, отряхивая руки, и Антон следует за ним, как бычок на веревочке. Арсений показывает на себя руками и требует: — Попу вперед. Живот втяни. Расправь лопатки и опусти плечи. Обходит и надавливает на спину, а Антон концентрируется на касании. Это сложно. Пока он помнит о лопатках, попа сама по себе отклянчивается, чтобы восстановить равновесие. — Я не понимаю, как одновременно втянуть живот и «грудь вперед». Стоять тяжело, как никогда. Но Арсений поправляет его, тянет за плечи, и Антону и правда легче, тело неохотно понимает, что от него требуется, и, скрипя, принимает нужное положение. Он прикрывает глаза. Ладони на плечах ласковые, не давят, но плавно показывают, делятся этой совершенно чуждой ему магией красивой осанки. — Хочешь, бедра тоже поставлю? Антон чуть дергается от этого шепота, но Арсений из раза в раз поправляет его, надавливая на живот, заставляя напрячь косые мышцы живота. — Давай. Ему немного неловко, что он, на которого реально можно положиться в драке, с таким трудом стоит в нужной позе. — Это выворотность — умение расставить стопы в горизонтальную линию. Когда вместо линии у Антона получается угол градусов в сто двадцать, образованный треугольником из растопыренных носков и сведенных вместе пяток, Арсений надавливает ему на бедра, и он ойкает, теряя равновесие и чуть ли не падая назад, на своего учителя. Арсений благодушно смеется ему в ухо. — Все хорошо. Это медленный процесс. — Кому вообще подумалось вставить балетные элементы в ваше представление?.. — ворчит Антон не столько из интереса, сколько из раздражения на сложности в попытке скоординировать все детали. — Устал? — Н-н-не… — он выдыхает, признавая, — вообще, да. Арсений отпускает его, и Антон делает глубокий глоток такого необходимого сейчас воздуха. Теперь, когда он понимает, как тяжело просто стоять, он может оценить по-настоящему, каких трудов Арсу стоило изучить и другие движения. — Для Щелкунчика элементы балета должны были подойти, наверное, потому и вставили, — отвечает на уже забытый Антоном вопрос Арс, садясь на диван. Антон плюхается рядом, берет его ладони в свои. — Спасибо, что показал. Это и правда совсем чуждый мне мир. Сердце разрывается на тысячи маленьких Антонов. Он же ведь и вправду не понимает, что стоит за представлением. Видит горящие глаза и хочет впитать в себя это новое счастье, как губка мыло для мытья посуды, пойти пузырьками и пеной экстаза. Но не знает, как к этому новому и необъятному не то что подступиться, подползти. И Арс позволяет тонким канатом увидеть все своими глазами. — Правда, спасибо. Арсений подносит его руки ближе и целует в костяшку пальца, заставляя воздух потеряться где-то внутри, замереть вместе с Антоном на минуту. Из горла вырывается хрип мамонта (он надеется, что мамонта, а не скулеж дворовой шавки), и Антон с непривычным заиканием произносит: — Т-т-тебе понравились открытки? Он хочет казаться сильным и смелым, но чувствует себя так, будто нарочно пошел мимо мусорок, где ночами завывает стая бродячих собак, напрасно рискуя, ожидая в ответ укусы и окончание бесславным побегом. Но Арсений кивает. — Да. Я оценил твою последнюю открытку. Спасибо, что написал ее сам. — У меня, типа, слова не туда… «Черт-черт-черт, соберись, Антон!» — Я думал, ты мне въебать хотел, если честно. — Нет! — Антон испуганно машет головой из стороны в сторону. — А почему следил? Ну, месяца два назад, когда первый снег выпал? Антон чувствует, что он старый сдохнувший радиатор. — Не могли дом поделить. Я тогда почти всех провожал, шоб на чужую улицу* не напоролись. Арсений поправляет очки. — Извини, что оставил тебе шрам скрипкой… — Ты че, шрамы украшают настоящих пацанов. Арсений ведет пальцем по его переносице, и Антон выдыхает. — Больно? Он мотает головой. — Мне жаль, что было больно. — Спасибо, что не дал на снегу подохнуть. Арсений наклоняется совсем близко, улыбается: — В нос не дашь? Антон хрипит. Ну точно черно-белый телевизор, не иначе. — Нет. Взгляд сползает к губам, взгляд топит его, как прорвавшими ржавыми трубами затопили их когда-то соседи. Арсений целует его. Кусает губу, когда Антон кладет руки ему на плечи, и он послушно отпускает, чувствуя, как одаряет его смешком Арс. Он ведет ладонью по волосам, спускается к спине и втискивает в себя. Когда Антон снова предпринимает попытку положить руки, пусть не на плечи, но на талию, на него рычат, и он оставляет их виснуть. Язык проникает внутрь, командует, заставляет замереть и следовать, не давая ни малейшей возможности проявить инициативу. Воздух кончается и, отстраняясь, Антон спрашивает: — Что ты?.. — Хотел посмотреть, сработаемся ли мы? — И?.. — щурится он. Арсений притягивает его к себе вплотную вместо ответа. Кладет его ладони себе на задницу и вытягивает из него касаниями жизнь. «Какой же ты мудак!» остается не услышанным. Он вжимает Арсения в себя, задыхаясь от этого абсолютно невозможного человека. *** — Идем. Антон берет Арса за руку и тащит в падик. — Тапки дай сниму, — шипит на него Арс. Он улыбается в ответ. Упирается, а все равно любопытно, че там для него Антон подготовил. — Полетели, — Антон выхватывает у него ключи и подмигивает. «Ну, же, беги за мной, поймай». Обычно он эти игры не один ведет, тут как поведется, либо стрелка не туда пойдет, либо с ментами забеги забегиваются. К девятому этажу он и сам уже запыхивается. Ступеньки тут неровные, какая под сто двадцать, какая под восемьдесят градусов, вкривь и вкось. Ну да похер. У него в кармане отмычка, и Арс, уже догнавший его, позорная скотина, бодрый и свежий, выхватывает и отпрыгивает. Антон позволяет себе наклониться, оперевшись на ноги, и задышать. — Не т-такой, — он делает глубокий вдох, — уж ты и чушпанчик. Арс закатывает глаза и сам открывает дверь его отмычкой. Антон прижимает его к двери и зажимает руками. — Ты за отмычку сечешь? Арсений ухмыляется. Запястья в руках Антона расслаблены, будто ему совсем не страшно, несмотря на то, что Антон на голову выше. — Секу, — шепчет ему Арс и ухмыляется. — Я хотел тебе кое-что показать. Но пальцы уже поглаживают чужие вены, а взгляд невозможно оторвать от манящих его губ. — Нет, так нет, — Арсений отпихивает его, будто он тут ничего не весит, и прошмыгивает за дверь, оставляя Антону только одну возможность — идти след в след, роя носом землю. Антон заходит буквально на секунду позже, но Арс хватает его за руку и тянет на себя, кружа, и Антон только благодаря их крошечному занятию не валится на скользкой, покрытой корочкой льда крыше. — Ч-ч-ч, — Арс ловит его. Антон вцепляется в плечи, и его вдруг до костей пробирает. Его поймают. Несмотря ни на что, поймают, как бы он ни оступился. Арсений сам поднимает его руку и поворачивается под ней, становясь рядом и даже чуть пропуская вперед, мол, ты хотел, ты и показываешь. И он показывает. Смотреть тут особо нечего, вся стена исписана граффити, маркерами и прочей лабудой, но Антон находит свободное место и дает Арсению маркер. Арсений мотает головой. — Можно столько хорошего для дома сделать. Марать-то зачем. Антон поджимает губы. Это сложно описать, но внутренности потряхивает от свободы, которую этот маркер ему дает. Оттого, что он все может, что где бы он ни был и чтобы он ни делал, никто у него себя не заберет. — Тогда смотри. Он выписывает А+А, и видит в глазах Арсения целый мир. Глаза распахиваются, но он тут же мотает головой, и эта секундная заминка говорит гораздо больше, чем могло бы показаться. — Возьми. Все равно уже все исписано, Арс. Он берет маркер и аккуратно, с завитушкой, обводит буквы в сердце. Потом закрывает колпачок и впихивает маркер Антону. — Ты очарователен. Арсений метает в него взглядом ножи, и, кажется, в голове вовсе разделывает на кусочки. — Надеюсь, что хотя бы пожаришь ты меня как полагается. Арсений фыркает, не удерживая серьезную мину: — Что вообще творится в твоей голове?.. Антон прячет маркер в карман и обнимает Арса. *** — Куда мы идем? Антон семенит бредет наравне. Арсений поворачивается резко и берет за руку: — Помнишь, тебе была интересна моя осанка. — Она мне до сих пор очень интересна, — пытается промурчать Антон. — Мы идем на танцы. — Я не умею. — Это не страшно. — Я оттопчу тебе ноги. — Не смертельно. — Ты разозлишься и отрежешь мне ноги. — И у тебя будет свой недостаток. Антон вздыхает. — Правда не хочешь? Он мычит в ответ что-то невразумительное. — Такой большой мальчик и боится крошечного коротюсенького танца? — ухмыляется ему Арс. Этот обмудыш берет его на слабо. И это работает. — Я в деле. Но Арс останавливается, целует его в щеку, благо, они в падике, и перед пацанами без всяких там неловкостей, но краснеет и вправду, как школьник. — Спасибо, Антон. Они идут в театр. Антон эту дорогу знает, провожает Арса темными опасными вечерами. *** Без людей, вечером, все смотрится удивительно чужим, пустынным, даже заброшенным. Ему нравится. Арс берет ключи у охранника, и движением руки зал вдруг оказывается освещенным со всех сторон. Никого нет, и Арс отвечает на его незаданный вопрос. — Я просто хотел немного с тобой повальсировать. Дома места совсем нет. Он смотрит на потолок и балки, видит маты в углу, зеркала на каждой из стен, — и он, в своих трениках, необычайно чуждый всему этому, будто одним своим присутствием плюющий на алтарь храма и оскорбляющий чувства верующих. Арсений снимает пальто, переодевается, и Антон следует его примеру, вешая телогрейку на крючок. Лосины-или-как-их-там несколько отвлекают, но Антон подходит. Арс поворачивается к нему на одной ноге, — их миры настолько разные, разделены не водой/континентами/километрами, а потерянным вместе временем, пластом знаний, который мог бы связать их крепко-накрепко, раз и навсегда. Он балансирует на цыпочках, а Антону, чтобы стоять ровно, нужно напрячься. Арсений включает музыку. — Обними меня для начала, ладно? Арс улыбается ему, и вдруг становится не страшно. В самом деле, это же его Арс, чего ему тут бояться?.. Антон обнимает его, и они принимаются вместе неловко раскачиваться. Отражение находит его в зеркале, и он жмурится, не желая встречаться с собственной трусостью. — Умеешь вальс? Антон трясет головой, как намокший бродячий пес. — Не страшно. Я сделаю шаг на тебя, а ты назад, хорошо? Антон смотрит себе под ноги, и вместе с тем теплая уверенная хватка дает ему опереться. Арсений не спешит, и он даже поднимает голову, встречаясь с довольным взглядом голубых глаз. К черту время. Арсений протягивает ему руку, пусть из другой реальности, пусть из другой культуры, но он создает мост, и Антон не упустит шанс и шагнет навстречу. Он больше ничему его не учит, только основному движению, которое позволяет шагать по залу. Антон смотрит только на Арса, он больше не запинается. И даже если споткнется, у него есть тот, кто поймает. Он чувствует касание на руке. Руки показывают, когда пойдет нога. Ему напоминает это салочки, именно салочки, не опасную, адскую, погоню от или за. Пальцы подрагивают, и Арсений наверняка это ощущает. — Все хорошо? — Я сейчас заплачу. Ему и правда приходится сделать глубокий вдох, чтобы не утонуть в коктейле собственных чувств. — Почему? — Я вижу, что ты рядом. — Это одна из твоих аллегорий? — Никаких аллигаторов на сегодня. Арсений смотрит на него, брови все еще приподняты, и пусть он не говорит, Антон знает, что теперь его душа также неспокойна. — Я благодарен тебе за то, что ты знакомишь меня с твоим миром. Арсений лыбится, что впору прищепки цеплять и веревки вешать. А потом резко тянет его на себя, хохочет в плечо, пока Антон ошалело моргает. — Из… — он делает вдох. — Извини. Чуть не врезались. *** Журавль расставляет жестяные банки на поваленном грозой дереве. Макар с Димой, который Поз или Проф, разводят огонь, болтают и маринуют мясо на шашлыки. — Ну, что, кот, пометишь? — протягивает Журавль пистолет Арсению. Арс в ответ скалится, а Антон готов стукнуть этого «бральщика на слабо» по лбу. Антон из раза в раз ведется и влипает во всевозможные неприятности. А уж намекнуть на то, что Арсений стелется под Антона — элементарная, но очевидно работающая провокация. Он сам чуть ли не рычит, когда Арсений берет в руки пистолет, но не останавливает, только подходит сзади и шепчет: — Наполовину выдыхаешь и стреляешь. Не задерживай дыхание. Антон хотел познакомить Арсения со своими. Поз с Макаром отнеслись весьма благосклонно. Первый сучился, но наслаждался по-своему перебранкой с Арсением по поводу правильности жарки мяса. А мимо Макара комментарии и вовсе пролетали, не задевая. Выбор Антона — выбор Макара. Ближе у него никого и не было, потому Антон и готов был за Макара и двор… Но Журавль… С Олеськой всегда был покладистым, даже счастливым, но без нее превращался в истинное безумие, выплекивал энергию и в словах, и в алкоголе, и в спорах. Если бы Арс не согласился, наверняка хохотнул бы и стал показывать свое новое приобретение — металлоискатель. А потом ввязался бы в рассказ о величии бабушкиной деревушки, о том, что там-то и есть кладезь российской истории, а потом либо присел бы на уши согласившемуся, либо ввязался в жаркую перебранку с заскучавшими от его рассказа. Арсений смотрит на него снизу вверх, взмахивает своими невозможно длинными ресницами и шепчет: — Чувствую, что стрельба — это мое. — Значит, так и есть. Антон верит в Арсения. Если тот сумел в арабеск, то и в стрельбу подавно… Не сумеет. Чудом попадает в кору дерева, а не себе в ногу. Чудовищно промахивается. Журавль хохочет, а Антон поджимает губы. — Себя в первый раз вспомни. Димка пожимает плечами. А Арсений откладывает пистолет. — Подожди, поставь на предохранитель. Антон обнимает его со спины и шепчет: — Я тебя потом научу. Арсений дрожит в его руках, и Антон надеется, что от холода, а не от расстройства. Хотя на что он надеется? Это же его Арс. — Ну, что, кисонька, подстрижены у тебя коготки? — Журавль, сука, ты в конец оборзел?! — готовится удавить его Антон. Дима выпячивает грудь и подходит ближе. — Ну, может, впряжешься за свою принцессу?.. Антон не любит стрельбу. Искренне не любит, и знают об этом все, кроме, разве что, Арсения. Антон зашивал Макара когда-то, и после того раза ни на одну, сука, стрелку с огнестрельным оружием не соглашался. Он забирает пистолет со стола, прижимает к себе Арсения на удачу, и стреляет. Быстро, спокойно и четко. Журавль успокоится и перестанет. Из шести пуль пять сбивают банки. Шестая пуля арсеньевская, выпущенная в бедный дуб. Антон не мог ею попасть. — Ну, а мне теперь куда, — дует губы Дима, глотает водяру из бутылки и утирает рот рукавом. — К черту, пойду к костру. Арсений поворачивается к Антону: — Какого?.. — Он отходчивый. А еще пьянь. Извини, Арс, не нужно было мне нахрен на поводу у него идти. — Я хочу ему врезать. — Я тоже. Но давай, когда он протрезвеет, сейчас еще начнет хвататься за оружие, дурачина, к черту его. Арсений пыхтит. «Охуительно красивый, когда злой, как черт». Антон даже на секунду забывает обо всем, — ситуация повторяется из раза в раз, меняются декорации, неизменны актеры. Журавль подстрекает, Антон ведется. И сейчас наматывает на палец Арсову прядь. — Ты охуеннее в сто тысяч раз, — шепчет ему Антон. — Ты охуенен на сцене, охуенен в каламбурах, обскачешь в образованности и интеллигентности. Глаза у Арсения расширяются, но тут же возвращаются в прищур, ноздри жадно распахиваются, и кажется слова Антона не успокаивают, а разжигают что-то внутри. — И стрелять ты можешь научиться, слышишь. Тебе это никогда не надо было, зачем бы тебе и уметь это. Арсений впивается пальцами в Антоново плечо. — И постоять за себя… можешь. Арсений заставляет его пригнуться, примагничивает взглядом и зло шепчет: — Могу, нахрен. Могу, Антон, еще раз, сука, попробуешь на меня играть, я, блядь, бутылку разобью и о твою, и об его голову. Коленки подкашиваются, и Антон выдыхает прямо в Арсов грязный, непослушный рот. Арсений опускает руку ему на стояк, и Антон тихо пищит, не смея отводить взгляда. — Черта с два еще меня кто-то назовет котом, кисонька. Антона ведет. Как вело всегда, как вело в первые и в сотню последующих разов, он теряет себя, он теряется в Арсении, придавленный его мощью, как чертовой каменной плитой. Он кивает, а Арсений расстегивает молнию, забираясь под джинсу, заставляя дернуться навстречу. — З..здесь?.. Антон не смеет отвернуться. Знает, что позади его друзья, что его сейчас, нахер, можно услышать. — Ты имеешь что-то против? Арсений проводит кулаком снизу вверх, а Антон держится крепче за чужую талию. — Отвечай, — Арсений сжимает крепче головку, заставляя пискнуть и закивать в ответ. Глаза черные, природную голубизну не видно совсем. Такой живой, такой дикий, — Антон готов благословить Журавля, потому что такой Арсений — диковинка. Он кусает Антона в шею и тут же зализывает языком, заставляя судорожно вздохнуть и выпустить испуганный писк. Слюна на осеннем холоде замерзает, пускает дрожь по телу, он инстинктивно отклоняется, но Арсений тянет его на себя за полы рубашки, произнося: — Место. Антон скулит. Тело сковывает от одного только слова, он не шевелится, дрожит осиновым листом и тихо дышит, будто он пылинка, подвластная арсеньевскому потоку воздуха. Его рука снова подбирается под джинсы, и становится холодно, но взгляд Арса разжигает в нем погребальный костер, потому что под его взглядом только испепелиться или сдохнуть. Он оставляет широкий след на щеке, ведет языком, и Антон смотрит сквозь ресницы, внутренности завязываются узлом внутри, его метят, грязно, липко, не давая отвернуться, и он шире открывает рот, задыхаясь морозным воздухом, древесным парфюмом Арса и запахом дыма от волос. В этом столько его, который и в лес надел лучшее, и душ принял перед «знакомством», да даже побрился. И Антон дрожит оттого, как башню сносит Арсением, как зубы вцепляются в скулу. — Ауч! Но Арсений тянет его за шлевки, втискивая в себя. Глаза распахиваются, ему и самому резко оттого, как тесно становится вмиг, но он все равно ухмыляется, паршивец, и Антон понимает, как сильно обожает его. Его переламывает, он ведет руками с талии вверх, до плеч, лаская изгибы и шепчет: — Поцелуй меня, Арс. Пожалуйста. Для него это, наверное, непонятно, в нем все еще горит невысказанная ненависть к Журавлю, но как он не понимает, сколько в этой ярости его самого, что Антона как бревном через колено, ему вдруг тепло и уютно. Ему хочется… — Что?.. — Пожалуйста, Арс, пожалуйста, поцелуй меня. Он щурится, втискивает колено между ног и лижет губы, не давая поймать себя. Антон покорно открывает рот, руками забирается в шевелюру, провожает завиток пальцами и чешет макушку едва-едва, так, что Арс моргает, останавливается и упирается лбом в его плечо. — Я тебя тоже люблю. Антон задыхается. — Моя мышка, — он целует Арса в макушку. Арсений кусает его в шею, и он хихикает. — Ну. Почему? — Чувствуешь мои касания. Арсений в его руках расслабляется, его самого будто покидает и злость, и энергия. — Компьютерная, да? — Ага. Арс встает на цыпочки, вытирает шарфом мокрые слюнявые следы и прикасается так бережно, как к маленькому ребенку. Антон себя с ним всегда ощущает закутанным в одеяло и защищенным от огромного зубастого мира. Арс закрывает глаза и наконец целует его, касается губ, нежно, трепетно, будто Антон может раздробиться на тысячу осколков. А он и дробится. Поддается касанию, теряется, плавится. Ведет рукой по спине, прижимая к себе за канаты мышц и погружаясь в теплоту чужого сердца. Арсений застегивает его ширинку, поправляет воротник и парку, и Антон, видя остатки его возбуждения, спрашивает: — Я могу?.. Но Арс щелкает его по лбу и мотает головой. — Не сейчас. Антон берет его за руку и уже хочет потянуть к костру. — Почему ты разозлился? — Ты решил меня защитить. Антон хмурится. — Ну, ты же сам стреляться начал. Арсений окидывает его злым взглядом, и Антон понимает, что сейчас его удавят. Он вскидывает руки в воздух. — Я понял. Ты можешь защищать себя, я тебя — нет. Арсений похлопывает его по щеке и кивает: — Хороший мальчик. Но когда Антон уже хочет отойти, Арс говорит: — Я разозлился, потому что хотел бы, чтобы ты сказал, что я тебе важен даже если я, — он выдыхает, — беспомощный котенок. Чтобы ты ничего не доказывал. Антон расплывается в улыбке. — А еще у меня стоит на то, какой ты меткий. Если бы Антон мог, он бы замурчал. Ему хочется переплестись конечностями и греться об Арсения. — Я сяду к тебе на колени у костра? — И наплюешь на Журавля? — Ты мне важнее, Арс. *** — Почему ты меня на улице не бросил? — М-м-м? — Арсений едва шевелится, ему нравится греться на теплом плече. — Тогда, зимой. Мы с тобой не особо в ладах были. Мог просто в подъезд затащить и не париться. — Ты на моих глазах рос. — О чем ты?.. — Я в школе учился, а тебя на дерево загнали, помнишь? Конечно, помнит. А еще помнит, что такой сотряс словил, когда с этого дерева ласточкой рухнул, мама не горюй. — Тогда я тебя-то первый раз на своем горбу и тащил. Вот как. Они, оказывается, годами знакомы, а он и не знал. Интересно, планета знает, что вокруг нее летает спутник, или она каждый раз засыпает, когда не видит своей основной звезды, солнца? А спутник?.. Куда направлен его взор? Думает ли он, что грязная планета закрывает собой искрящееся Солнце? Или не может отвести взгляд от планеты? Что произошло, когда они с Арсом встретились? Это ему шли навстречу или он обрушился на Арсения первым снегом? А имеет ли это значение?.. — Как думаешь, мы бы встретились, не вернись ты сюда после стольких лет? Арсений хмыкает. — Не вернись я сюда, ты б отсюда уехал? Я знаю только то, что уже произошло. Ему становится так тоскливо, пусть его ладонь и греет касание к Арсовой макушке и зарывание ладонью в пряди. — Хоть волком вой. Арсений соскакивает с него, чуть не скользит на парапете, чертов дурак, и, к счастью, все-таки не падает с крыши, но вдруг задирает голову и воет. — Давай! Давай со мной! Арсений ему улыбается, а все внутри сжимается, будто пружиной — на него будут смотреть, это опасно, надо спрятаться. Но какая-то часть него дребезжит, как ухабик (ну, уазик) по кочкам, и тихо-тихо пищит в ответ. Арс не прекращает, поет ему песни, и Антон тоже задирает голову, пусть все внутри и орет, что, черт побери, как же так. Собаки снизу подпевают им, а Арс утягивает его на ноги, скачет с одного ящика на другой, становится на корточки, подскакивает и, в целом, похож больше на лягушонка, чем на волка. Когда он прекращает, Антон спрашивает: — И не страшно тебе? Арсений бодро мотает головой. — Ты хотел показать мне свободу, помнишь? Внутри встает ком, его поняли-поняли-пон… — Это тоже свобода. *** Он смотрит на дорожку темных волос, уводящую стрелкой к паху. — Бля, ну, как моча окантовкой на снегу. Арсений легонько бьет его по плечу, — Ну, красиво же. Контрастно! И то ли взгляд снизу вверх, то ли попытка в дорожку волос зарыться, прихватить губами и легонько потянуть на себя, неважно, что, но Арсений прощает ему очередную неловкость, цепляется пальцами в волосы и направляет к паху. А он никак надышаться не может. — Я так только над мамиными котлетками висну, Арс. Когда есть нельзя, а аромат на всю квартиру. Хватка на затылке слабеет, — попал-таки в цель. И как Арсений улыбается, нежно-нежно, только уголки губ и приподнимает, а смотрит, как на самый первый в жизни глоток пиваса, когда угощает кто-то старший из компашки. Антон опускает глаза обратно, целует прямо через трусы, потому что не удерживается, и трется щеками, то левой, то правой, попеременно. — Идем в постель, — Арсений гладит его по плечу. — Колени же сотрешь. Мурашки проходятся от макушки до пяток. — Мне так хорошо было, только когда я Димкин плеер разъебашил на стрелке, а он увидел, что меня зашивать надо, и выдал «главное, что ты цел». Арсений треплет его по голове, а когда Антон встает, и целует. Не вязнет языком, не кусает, а Антон и не напирает, хрупкий же, такой утонченный, лишнего бы не взять, не поранить своей неотесанностью и шероховатостью. И ведет его за руку за собой, Антон только и успевает уворачиваться от коварных тумбочек, так и стремящихся покуситься на его мизинец. — Ляг, — Арсений чуть толкает его. — И говори, что в голову придет. — А-а-арс…— он отводит взгляд. — Я же, ну… я же больше и не выучил. Арсений выводит круги пальцем по паховой косточке, и бедра сами вверх подаются, навстречу касанию. — Я знаю, Шаст. Знаю. Ты же как солнышко, слово сначала слепит, а потом ясно, что согреть хотел. Руки к лицу ползут, щеки прижимают, чтобы скрыть это горящее стыдом безобразие. — Арс, как в баню меня, и сразу пару поддал, хотя я этот, как его… Буквы, даже неловкие, куда-то деваются, когда Арсений языком через ткань лижет. — Как?.. Чертила! Что ему все словами и словами… — Как гипертоник. — М-м-м… Арсений поощрительно берет в рот, и вибрация отдается в печенках. — Ты со мной как с собакой Павлова, — Антон не особо возмущен, но раз сказали говорить, он пытается. — Ну, этого, который из первого подъезда. Он ее тренирует и вкусняшки дает. Арсений закашливается, благо удерживает зубы на безопасном расстоянии от него, и пока успокаивает дыхание целует в бедро и стаскивает с него трусы. Сразу ощущается прохлада. Но тело чуть ли не выгибается, приученное к тому, что дрожь сменяется теплом. — Это ты мне вкусняшку даешь, в данном случае. И тут же наклоняется и облизывает головку. Мокро, влажно, хлюпая. Антон даже не успевает поморщиться от нескладности… Да будет ему. Нескладнее его не найти, пусть иногда и у Арса эта слава будет. А член в щеку упирается, так тепло, внутренности узлом затягивает, хорошо до жути. И глаз своих ясных не отводит, челюстью двигает и слов ждет. — Как сопли на морозе втягиваешь, все из последних сил и чтобы по горлу стекало. Арсений смотрит на него, а Антона как прошибает. И ведь и правда не злится. — Смотришь, как Макар на чебуреки. Без злости, а с какой-то чистой любовью, будто лучше Антона никого нет и быть не может. Мысль проносится в голове, и он сам всхлипывает, потому что такой, какой есть, Арсению нравится, без этих Пушкиных/Позовых и прочих-прочих. И глубже берет, щеки втягивает и языком гладит. И хорошо, что не видит себя. Он такой несуразный, не выбелено красивый и пустой, как в порно. Арс такой старающийся только в двух случаях, перед Антоном или в театре, но если выступления — его страсть, ради которой он что только не сделает, то Антон… Антон хочет хочет эти красные губы целовать-целовать-целовать. И ведь как только научился, стены картонные, никого ж не водил?.. — Ты будто для меня один такой. Я ж и не видел у тебя никого, и как подумал, что ты ради меня на огурцах каких тренируешься… Арсений оставляет во рту только головку и помогает себе рукой. Спина выгибается, а он всхлипывает. Но Арс не дает ему кончить, отпускает и дышит на головку, член дергается, а он еле-еле удерживается (на самом деле Арсовы руки удерживают), чтобы не толкнуться в губы. — Представь себе, каково было мне, когда ты на мне неумело тренировался. И — Боже правый! — как он так может? Вот смотрит снизу вверх, а не оставил от Антона ни косточки. — Я сейчас весь, как холодец на Новогоднем столе. Только твой и твоего языка и поджидаю. Арсений ухмыляется и проходится рукой спиралевидным движением по члену. А Антон же за ним, как бычок на веревочке! Выгибается и стонет, уже сейчас малодушно планируя, что бабе Зине за молчание притащить. То ли сахару из супермаркета, то ли лекарств из аптеки. — Ты и сахара, и аптеки стоишь, Арс. Он возвращается к члену, вытягивает губы и сосет, будто молочный коктейль через трубочку, хрипя и давясь. Плевать, как, хорошо сосет, охуительно, до поджимающихся пальцев на ногах и скулежа на высоких нотах. Арсений похлопывает его по ляжке и замирает. Антону хочется остаться в этом мгновении навечно, как в той странной фазе, когда алкоголь уже движет покорять новые вершины, а до блевать еще часы. Но смотрят на него требовательно, сощурив глаза и чуть задрав одну бровь. — Хочу сделать тебе предложение. Вторая бровь взмывает за первой, а Антону хочется ударить себя по лбу. — Это самое ебанутое, что слетало с моих губ. Но Арсений выпускает его изо рта, и член шлепает по губам, так, что Антон чуть не хнычет. — И самое романтичное, — Арсений целует его в головку. — Будешь звать меня Шастуном? Антон тяжело дышит и не может вытащить из себя и буковку. Ну, почему эта картина вдруг так ярко встала в голове?.. Будто он приводит Арса к своим, расстилает парку на столе, садит. А сам на табуретке чуть ниже, и все-все видят, что это его с рук поят, что ему и заточку наточить готовы, и… — Ну! Будешь?.. И не берет в рот, так близко и так… — Да-да-да, только возьми обратно, пожалуйста! И будто это не он тут замуж звал. А сам соглашается. Но пылает в животе ярко, что становится не до зэков и квоков. — Каким хорошим ты можешь все-таки быть, мой уличный мальчик. Антон задирает голову, чуть не бьется о стенку кровати, господи, да его никто так никогда… И Арс тут же берет его в рот, позволяя упереться в горячие стенки горла, добивая и окончательно сводя с ума. Трясет знатно, как в лихорадке, а Арсений мычит и глотает, слезы скапливаются в уголках глаз, но не выпускает, руки оставляет на бедрах и не дает въехать по самое не хочу, сам властвует. А потом выпускает и подтягивается к нему на руках, Антон обнимает и целует влажные красные щеки, лижет, как пес, потому что псом он себя рядом с Арсением всегда и ощущал. Бесконечно нужным и бесконечно недостойным. Целует в скулу, в нос, в уголок губ и сам свою горечь на языке ловит, понимая, что они сейчас как канатом связаны. Арсений об него пахом трется, ему же тоже в белье горячо и тесно, наверняка. Руку тянет вниз, сразу под кромку, чтобы обхватить ладонью и сжать, — учащенное дыхание становится ему подарком. С Арсением в шестьдесят девятой никак. Он, когда близок к оргазму, теряется, да даже мать родную не вспомнит, как зовут. Антон бы не ее имя, а свое хотел услышать, но Арсений, когда говорит, сбивается и не кончает. Антон любит игры, в том числе и с «не кончает», но еще больше любит довольного, скулящего ему в ухо Арса, который жмурится крепко-крепко и пыхтит, как котенок. Ну, или как Макар со своими сигаретами, но похер на Макара. — Тч, тч, тч, дай труханы спущу. Арсений открывает глаза, смотрит, будто бездомный пес с улицы, который не может решить, чего хочет больше, то ли укусить, то ли выпросить ласку. Антон решает не рисковать и стаскивает белье, всего лишь чуть-чуть, чтобы себе свободы дать, ведь до пяток еще дотянуться надо умудриться, а Арсений ходить сейчас все равно не собирается. Он на его член готов смотреть часами: увитый сетью венок, чуть искривленный влево и такой откровенно его, окруженный кучерявыми волосками. Он зарывается в них и замирает прямо над основанием. Пальцы на темном фоне как полоски адидаса на спортивках. Арсений кусает его в плечо. Ладно, намек понят. Член дергается в ладони, а Антона как всегда уносит — с него голову теряют, не с кого-то еще! Арсений вроде и крупнее его, по крайне мере и мышцы выделяются, и в плечах больше, но сейчас, повернувшись боком, такой крохотный. Антон целует его в макушку, Арсений сам заворожен происходящим и смотрит, как они сцеплены. Он внюхивается в смоляную, как выпачканную машинным маслом, шевелюру — его-его-его! — и тоже опускает взор. Головка то прячется в кулаке, как будто смущается, то блестит во всей красе, и Антон размазывает по ней капельку смазки. — Ты такой красивый, Арс. Для меня одного течешь. Арсений скулит и вцепляется в него пальцами, дышит тяжело и часто, будто воздуха в нем совсем не осталось. Антон свободной рукой ведет по ребрам, к ключицам, обводит щеки. Арсений дрожит и подается ближе, лишь бы спаяться в единое целое. Он целует Арса в мочку уха и шепчет: — Спасибо, что ты есть у меня.