Комплименты изподвыподверта

Антон покрутил заточку в руке. Это несложно. Сначала карандаш. Держишь баланс. Нож. Острое лезвие. — Ну, что, не договоримся? Воля наклоняется к нему ближе, опираясь на локти. Локти. Он может позволить себе не держать в руках лезвие. Позади него двое шестерок. Антон делает глубокий вдох. Нельзя шевелиться. Собаки чуют твой страх. — Я уже сказал, что никто из моих этим заниматься не будет. — Вот как, — Воля ухмыляется ему уголком губ. Он изначально предложил то, на что Антон никогда не пошел бы. У него не было намерений договориться. Под столом он уже крутит нож-бабочку. Все нутро замирает, когда он слышит: — Приступайте. *** Антон судорожно глотает воздух. Сука блядь! Сколько времени прошло, а он все не может. Дыши. Глубоко дыши. Он шерудит рукой по тумбочке, руку трясет, как в лихорадке, и лампа с грохотом падает. Антон прикрывает глаза, вдыхает, сдергивает с себя одеяло и открывает шкаф, надевая телогрейку. Раздается осторожный стук. — Все хорошо, Антошенька? — Все хорошо, мамуль, случайно уронил лампу. Он открывает дверь. Мама сканирует его взглядом, наверняка волосы промокли от того, как он метался в постели, а руки все еще выдают его, несмотря на тон. Она видит телогрейку, но уже слишком давно не спрашивает куда и надолго ли он уходит. Мама взмахивает своими тонкими руками с выпирающими косточками, порывается вперед и обнимает его. Антон закрывает глаза, делает глубокий вдох. Она пахнет легкими свежими духами и выпечкой. Тело замирает. Он чувствует ее тепло, едва-едва ощутимые поглаживания по спине, и понимает, что она наверняка наигрывает пальцами колыбельную, как когда-то в детстве. Плечи опускаются, и он выдыхает. — Я всегда тебя поддержу и выслушаю, солнышко, ты же знаешь?.. Она встает на цыпочки и тянет его к себе, чтобы поцеловать в щеку. Антон послушно наклоняется. Он знает, что не расскажет ей все. Он знает, что даже по тем крохам, которые она видит, все понятно. Слова комом подкатываются к горлу. Их так много, что они распирают его изнутри. Но выплевывает он только что-то пережеванное, потому что вся грязь липнет к нему коконом, обвивает в два слоя, и уже совсем невозможно ее отскрести. — Мне приснился кошмар, мама. Я очень боялся умереть. Она улыбается, но в уголках ее глаз собираются слезы. Мама сжимает его пальцы и шепчет: — Но сейчас ты дома, Антошенька, — она вцепляется пальцами в него, будто пытаясь впиться когтями, оживить, образумить. — Сейчас все хорошо, сегодня ты со мной. Он смотрит в ее ясные зеленые глаза, склонившиеся домиком брови, и все в нем сжимается в комок, будто он снова крошечный, и все можно решить, рассказав маме и положив голову ей на плечо. Телу легче. Оно все еще дрожит, но и правда чувствует, будто его завернули в кокон и никто-никто не достучится до него. Мысль скачет, и он вдруг чувствует, что в этом коконе ему будет холодно и одиноко, и будто само вырывается: — Пойду пройдусь, мамуль. Мама гладит его по плечу. — Давай мы пройдемся вместе? Давай пробежимся? Он глотает инстинктивное нет. Там не будет Воли. И он просто хотел пробежаться, ничего страшного не случится, если мама пойдет с ним. — Или хочешь я заварю тебе какао и мы вместе посмотрим фильм на моей кровати? Его вдруг переебывает, тело дрожит, он почти обрушивается ей в ноги, обнимает за колени и плачет. Слезы льются, а он ничего не может с этим поделать. — Мой маленький мальчик, — мама гладит его по голове. — Все хорошо, мой родной, я рядом. — Ты не настоящая. Ты же не настоящая! — хрипит он, вытирая слезы. — Я настоящий, Антон, тихо-тихо, — Арс гладит его по спине, выводит круги на толстовке. Арс. Арс. Это его Арс. Они вместе легли спать, и Антон проснулся от кошмара. Арсений смахивает пальцем его слезу и крепче прижимает голову к своей груди. *** Антон семенит домой. Погода прескверная, но ему нравится, мама обязательно заварит дома какао. Ее вообще дома часто не было, но он понимал, что иначе никак. Позаботиться о нем могла только она. Если ее отпустят пораньше, а он верит, отпустят, то она возьмет спицы, Антон принесет плед, а она включит какой-нибудь фильм, обязательно с хорошим концом. — Эй, мелочь! Не останавливайся. Просто иди быстрей. Воздух будто становится вязким и липким, его приходится пить, им невозможно дышать. — Слышь, кому говорят. Звуки будто затихают и ничего, кроме этого тихого низкого голоса он и не слышит. Будто дождь перестал моросить, ветер не сносит листья, а редкие вороны не шелестят своими крыльями. В ушах только этот приказной тон и бьющее в барабан сердце. Широкие шаги, он переходит на бег, но не успевает сделать даже трех шагов, как его настигают. Его встречают оскал, две макушки, возвышающиеся над ним горой, и пара ухмылок, делающих их лица похожими на близнецов. — Мелочи не найдется? — Мелочи у мелочи, да, Серый?.. Оба гогочут, а он забывает как дышать, грудную клетку распирает, он пытается выгрызть хоть каплю воздуха, но он будто вдыхает стекло, заполняет легкие так, что ничего не помещается, но не все зря. — Куртку снимай. Его толкают в плечо, и он падает на асфальт, прямо на свой рюкзак, и ему везет, что он не бьется головой об асфальт. В тот момент он об этом не думает. Ему хочется отползти, но тело леденеет, он не может ничегошеньки поделать, только смотрит на ремень джинсов и очертания пистолета, и не может даже глаз перевести. — Да он совсем ебу дал. — Тогда сам! Че с ним пачкаться?! Он помнит нависшее лицо, руки, которые выдергивают его из куртки, как картошку из мешка, и как он сидит на тротуаре, неспособный пошевелиться. Мир сереет, а он дрожит и раскачивается. В тепло не хочется, холодная земля напоминает ему о том, что он всего лишь песчинка, что он ее часть, что она заберет и впитает себя те жалкие крохи, которые от него остались. Ему везет. Баб Зина идет с рынка домой. — Тоша! Тошенька! Ну-ка, ну-ка, маленький, пошли-пошли. Она несет его почти на себе, а он только и помнит, как тело колотило. Наливает ему чай, помогает снять мокрую водолазку, укутывает шалью и дает горячую похлебку. Его выворачивает почти сразу. — Пойдем, погреешься в ванной, там тепло, а я посижу с тобой, лады? Он не помнит всего. Пар, вода и то, как он не может согреться. Тихая сказка в уши, слова, которые убаюкивают, а потом мама, забравшая его только с одним вопросом на губах. — Кто? *** Антон не часто видел крестного. Оно и к лучшему, и это признавал и он сам, и мамуля. Но когда становилось совсем невмоготу, когда носить было нечего и он мерз, потому что дыр, погрызенных молью, было больше, чем меха в дубленке, он привозил новую курточку из-за границы. Когда не было еды, а мяса Антон не ел больше двух месяцев, зубы начали крошиться, он привозил импортные витамины и целую курицу (которую мама замораживали и кормила его ею всю зиму). И когда не было денег на лекарства. Антон не говорил. Довольно долго не говорил после той дороги домой. И он никогда не говорил «кто». Крестному это было и не надо. Он приехал сам и, когда увидел Антона, хлопающего глазами, жмущегося к маме и вздрагивающего на резкие звуки, закурил прямо на кухне. Мама описала курточку. Крестный оставил на полке пистолет. Баба Зина провожала его до школы и обратно. Не прошло и семи дней, как они возвращались домой, Антон держал ее за руку, она несла его портфель и рассказывала, почему возникает радуга. Он смотрел на семь ярких полосочек, висящих прямо над его домом и улыбался. — От-куда? От-куда знаешь? Баба Зина улыбнулась ему и сказала: — Ну, милый, я же преподавала детали машин, пока не попала под сокращения. Она опустилась на колени и взяла его за руки: — Физика везде, дорогой, она может немного рассказать нам о том, что стоит за самым настоящим чудом. И когда ты это знаешь, ты будто бы можешь сотворить чудо и сам. Этот вопрос, это слово было первым, что он сказал после. У него так много забрало это после. Так изранило и искалечило, не оставило почти ничего от него самого. Ему показалось, что радуга должна стать ему новым солнцем, что он пойдет вперед, что радуга будет им, его недостающей частью. А потом он увидел маму из окна. Те двое стояли рядом с мамой и о чем-то говорили. А он сполз по стене и затрясся. Слов не было, они будто застряли внутри, повисли густым туманом, он не мог ничего поделать, часы громко тикали, а он ощущал, будто это мамина кровь вытекает с каждой секундой из ее растерзанного тела. Он не мог ее защитить. Он засунул кулак себе в рот, до боли укусил костяшки, обнимая себя другой рукой и трясясь безвыходно. Раздался звонок в дверь. Поворот ключа. — Милый, мама пришла, иди встречай, дорогой. Он не знал, чего ждал, он не мог не зажмурить глаза, но когда пакет упал на пол, он поднял голову и увидел: «Мама». Его. С красными щеками, в шапке, своя, которая ринулась к нему, обняла и зашептала: — Все хорошо, все хорошо, родной, солнышко, слышишь? Она приложила его голову к своему сердцу, и он начал дышать ее ритмом. Вдох-выдох. Важно почувствовать теплые ласковые пальцы на себе, холодное с улицы кольцо, прижаться к меховому воротнику и попытаться утонуть в нем. Позже, когда она заварила ему теплого молока с медом, посадила на стул, накрыла пледом и дала в руки любимого Тотошку, названного, разумеется, в честь любимца из повести Волкова, она аккуратно спросила: — Солнышко, что случилось? Но слова снова не шли, и он просто показал на окно. Мама прижала его к себе, стиснула руками и всхлипнула. Она поняла его, как понимала всегда, с полуслова: — Они принесли деньги за твою курточку и извинились. Твой крестный поговорил с ними. Плач застрял в горле, и Антон захныкал, разрыдался, выпуская страшные горловые звуки, которые навсегда хотел бы забыть. Но что он не хотел забыть, так это ее объятия, то, как она прижала к себе его голову и тихо-тихо шептала на ухо: — Я защищу тебя. Все хорошо. Ты в безопасности. Он будет в безопасности, если будет таким же, как крестный. Он стал таким. Большей опасности в его жизни не могло и возникнуть. *** Антон смотрит на пистолет на полке. — Ты нечасто его достаёшь, — замечает Арсений. Он кивает в ответ: — Пора бы от него избавиться. Арсений садится на кровать, матрас под ним проседает, и обнимает сидящего рядом Антона. — Это… улика? В груди рождается пожар, Антон пытается сдержать его, но сгибается пополам, Арс обиженно убирает руки и отворачивается. — За кого ты меня принимаешь? Арсений моргает. — За гопника?.. Антон сжимает губы и трет переносицу. — Не говори так при остальных. — А как?.. — Четкий, пацан. Арс хмыкает. — Как рыбу ни назови, рыбой она быть не перестанет. Ну, значит, не так уж сильно он и обижен, и Антон успокаивается, потому что как никто другой знает, как сильно может сучиться Арс, если что-то иголкой достает сквозь защитный панцирь. Он переводит взгляд на полку, встает и стаскивает пистолет к себе. Проходится пальцем по металлу. Перед глазами вспышка. *** Раздается стук, падает тело. Он хочет выглянуть из-за плеча крестного, но его держат за плечо и не дают. — Уберите его, — крестный смотрит ему в глаза, голос его остер, будто наждачка и сух. Антон сглатывает и выдыхает, и крестный, не отводящий от него взгляда, смягчается, показывая крошечную, едва заметную улыбку. — Иди в комнату, Антош, я сейчас подойду. Твердая хватка подпихивает его к двери, не давая обернуться. Антон идет вперед. Что, если бы он посмотрел?.. *** Арсений тянет пальцы к оружию. Антон прекрасно помнит, как ему самому было холодно, каким тяжелым и мощным был в руке металл, а еще, как до подгибающихся коленок страшно было брать его в руки. Арс играется. Берет с неким благоговением, но гораздо смелее его самого в его пятнадцать. Проходится пальцем по шершавой поверхности, пытается понять, как металл ощущается в руке. — Этот пистолет подарил мне крестный. Арс осторожно кладет оружие в коробку и спрашивает: — Памятный? Антон кивает. «Памятный». *** Дверь хлопает за его спиной, он смотрит в окно, падает первый снег. «Кровь на снегу такая яркая», — проносится у него в голове, — «много лишней работы». Крестный подходит, обнимая его рукой. И пусть Антону становится теплее, по телу проходит дрожь. — Так было нужно. Он спрашивает в пустоту, даже не особо ожидая ответа. — Почему? Выстрел все еще стоит в ушах, и до него не сразу доходит, что крестный заговорил, не оставил его с этим самого. — Не выполнил ожиданий. Был договор на поставку сырья. Антон дышит чаще. — Нельзя день подождать? — Он не привезет сырье, мы не пустим на производство, люди, которые на нас надеются и нам доверяют, придут за хлебом, которого не будет. Сколько семей из-за него останется голодными? Антон закрывает глаза. Рука поглаживает его по плечу, и он понимает, что он здесь. В отапливаемом помещении, рядом с батареей. Окно заклеено войлоком, он может коснуться его пальцами. Где-то все равно поддувает. Крестный тащит его к дивану, укутывает пледом и растирает ладони. — Иногда власть нужно просто подобрать. Но это значит, что придется принимать сложные решения и за себя, и за других. Антон поднимает на него голову. Крестный целует его в лоб и прижимает к себе. А потом достает пистолет. — Возьми. Антон мотает головой. — Люди знают, чей ты ребенок. Если кто-то нападет на твою маму, чем ты ее защитишь? Антон уже умеет стрелять. Мужики сидели у костра, брали его с собой на заброшки, и он всегда воспринимал похлопывание по плечам, громкие «молодец, чертенок!» — как невероятное счастье. Сейчас пистолет оттягивает руку. — Я защищу тех, кто мне дорог. Крестный улыбается ему, а Антон жмется, как можно ближе, пересаживается на коленки и упирается лбом в его плечо. Он пахнет порохом и сигаретами. Он очень хорошо запоминает, чего стоит защита, и во что обходится зеленая курточка. *** — Ты убивал людей? Антон истерично хмыкает. — Ты уверен, что готов заплатить за этот ответ?.. Арсений ухмыляется, перекидывает через него ногу и льнет всем телом, нашептывая: — У меня самый лучший парень во всем мире. Он заплатит за меня. Антон хрипло смеется. Это случилось так давно. Он бы хотел, чтобы этого никогда не было. *** Люди приходят к нему. Он закономерно становится лидером улицы, учитывая влияние крестного, и Антон даже начинает ловить кайф, потому что он может. Он знает всех мелких и больших предпринимателей, простые люди, которые уже совсем не могут понадеяться на милицию, ходят к нему, потому что он не обманет. В какой-то мере он даже берет под защиту сирот и многодетных, потому что сам помнит, каково это. А потом он впервые наставляет пистолет на человека. Они начали мирно. Они втроем, с Макаром и Журавлем, пошли решать делишки. Пришли вежливо, утром, чтобы не было других людей, и приперли к стенке. Должно было хватить и одного Макара, большого, крупного, пугающего одной своей тенью. Он даже пистолет не доставал, брал за грудки и встряхивал так, чтобы глаза бегали, а человек понимал, чего от него хотят. В этот раз глаза бегали. Но своего они не получили. Они пришли на второй день, и выбивать из человека деньги, которые он им был должен — никакое не удовольствие. Хриплый вздох, глухой крик отдавались в голове звоном, а подтеки крови он не мог отмыть, даже вымачивая руки битый час в теплой воде. Так когда-то поступили с ним. Так не должно быть ни с кем. Они нагрянули через неделю, когда он ужинал. Антон влез на балкон этажом выше, и, конечно, его впустили, не могли не впустить. Поджег шашку и начал спускать на веревке вниз. Уши заложило. Пальцы тряслись. Он испугался не звона стекла выбитых окон, а женского истошного крика, от которого ноги подкосились. *** Арсений сидит на нем, и когда Антона перестает трясти от сумасшедшего смеха, просит: — Расскажи. Сердце заходится трелью. — Принеси нож. Арс поднимает брови. — Пожалуйста. Но Арс решает, ерзая нетерпеливо, щуря глаза и с ухмылкой подстрекая: — Точно расскажешь? Антон шепчет, память наконец перестает давить на него плитой, прошлое, что раньше кололо под бок, сейчас, порхает бабочкой, будто готовое быть наконец отпущенным и прощенным. — Обещаю. Арсений возвращается, и Антон похлопывает себя по бедру. Арс такой свободный, такой легкий, доверяет ему, несмотря на то, что было и что он несет в себе, вот и сейчас безмолвно садится, осторожно держа нож подальше от них обоих. Антон закрывает глаза, целует его в лоб и вытягивает ладонь. Когда он отстраняется, ловя блуждающую улыбку человека, позабывшего, что в его руках оружие, Антон смотрит на нож, ожидая, и Арс все-таки вкладывает рукоятку в ладонь. Антон подносит лезвие к своей шее и смотрит в расширившиеся зрачки, почти полностью перекрывающие искрящийся лед. — Ты когда-нибудь понимал, что в твоих руках чья-то жизнь? Арсений будто не слышит его, хватает Антона за руку, чтобы остановить, и просит: — Нет… Антон надавливает себе на шею. Стараться не приходится, его ножами можно порезаться, если на них рядом дышать. — Пожалуйста, Антон, пожалуйста, прекрати. Он знает, что по белой коже стекает красная капля. Ослабляет хватку, чтобы Арс почувствовал, что может отвести лезвие. — Я держал пистолет у его виска. *** Ничего не работает. Он нагло ухмыляется им, когда они прикладывают к нему утюг. Визжит, орет и смотрит огромными заплаканными глазами. Обещает им что-то. И практически исчезает. Они связывают оборванные концы нити: вот кто ни черта не боялся и вот кто сдал все их точки сбыта. Кто-то действительно копал под них, и часто они, приезжая на стрелки, уже знали: поздно. Поставщик или перекуплен, или мертв. *** Арсений смотрит на него. Его руки, его изящные, сильные руки, которые умеют так красиво рисовать танцевальные фигуры, сейчас превращаются в ходящее ходуном недоразумение. Голос у Арса севший, почти прозрачный: — Как он умер? — Быстро. *** В кабинете только он, Макар, Журавль и наглая крыса. Им не нужно было говорить заранее, кто. Антон знал, что за власть нужно платить. За свободу нужно платить. А за выбор — нести последствия. Он смотрит в глаза, когда нажимает на курок. *** — Отпусти лезвие, Арс, порежешься. — Не-не-не, — он выдыхает и едва слышно договаривает: — не смей. — Я просто отложу. Арс закрывает глаза. Антон кидает нож в дверцу шкафа. *** Антон все еще целует маму, спешащую к нему с работы. Она делится продуктами с бабой Зиной, вкладывает деньги в финансовую пирамиду, потому что дядя в рекламе говорит спокойно и уверенно, а Васек зовет к себе одноклассников, которым нужна помощь в том, чтобы разобрать материал. Они хранят ключи под ковриком и знают, что если им будет плохо, то найдется хороший человек, который поможет. Антон уважает хороших людей. Когда он приходит в «Чародейку» и просит за крышу бабла, ему отказывают. Вежливо, образованно и с огромной уверенностью в том, что жить надо не по понятиям, а с душой. Антон уходит. Антону хватает крови на руках, сбитых костяшек и отрезанных пальцев. С Антона хватит. *** Арсений целует его, пытаясь напиться. Прижимает простынь к шее, кусает за губы зло и нервно, чтобы тут же зализать, проникнуть языком внутрь и ощутить, что живой-живой-живой. Он отстраняется, и с размаху влепляет Антону пощечину. По-настоящему больно, чтобы тут же потянуть за кудри и прорычать сквозь отчаянье: — Не смей себе вредить! Антон гладит его по спине, едва касаясь кончиками пальцев. — Ты хотел слышать. Арс вздыхает, кладет голову ему на плечо, притираясь так тесно, чтобы между ними не было миллиметра, чтобы всем телом чувствовать, как Антонов голос отдается вибрацией по всему телу. — Как ты ушел? *** История доходит до крестного. И Антон просит за владельца кафе. — Он просто хороший человек. Крестный прикрывает глаза. — Те, кто сильнее, заберут твою власть. И будут гораздо жестче с твоими людьми. Антон перебирает воспоминания, будто переворачивает альбом с фотокарточками. Вот Лидка отдает последний апельсин соседскому мальчонке, у которого ни подарка на Новый год. Вот Макар прижигает рану придурку, их не послушавшему, чтобы не получил заражение крови. Димка остается после смены, и позволяет отогреться бездомным. — Сейчас он мой человек. И я решил, что он не будет платить. Крестный подходит к нему. Сколько морщин появилось за пять лет? Года оставили на нем свою маску, отпечатали знания, часто дававшиеся кровью. Его целуют в лоб, губы холодные, а тело окунается в прикосновение, будто мир вокруг не существует. Ветки бьют в окно, где-то на кухне закипает чайник, лампочка мигает, а его окружает запах дома. Он лезет рукой в его задний карман, нащупывает коробку сигарет и закуривает. — Дай мне, — шепчет ему крестный на ухо. Антон отстраняется, выдыхает дым в его рот, и теплые губы зализывают шрамы на его душе. *** Арсений выдыхает. — Сколько тебе было, когда вы впервые?.. Антон хрипло смеется. — Достаточно. Это был наш первый поцелуй. *** Антон читает газеты. Вчера в пять часов вечера неизвестные бросили дымовую шашку в кафе «Чародейка». Пожар начался с дверей, пути отступления были закрыты. Десять человек ранены, трое погибли. Подростки праздновали день рождения. Руки трясутся, он достает пистолет и со злостью выпускает три пули в стену. Сука-сука-сука. Звонит Макару и требует: — Отвези меня. *** — Машенька, — шепчет Арсений. — Я ее на последнем звонке на плечах носил. Антон помнит, как она оставалась после уроков, чтобы помочь убрать классы. Как шла по темноте и как при первой встрече с ним сказала: «По тебе же видно, что ты хороший, правда?» Антон переводит дух, чувствует, как Арсений пальцами перебирает его кудри на затылке, и это касание — его настоящее. Антон целует его в лоб, смазывая привкус сигаретного дыма крестного. — Куда ты пошел? *** У него отбирают пистолет, потому что глаза горят, а сам он натянутая струна. Прямая спина, сжатые кулаки и стиснутые зубы. Он садится за стол, и на этот раз это разговор не один на один. — Здравствуй, мальчик мой. — Воля. — Догадался, значит? Антон бьет кулаком по столу. — Что тут, блядь, не понятного? Воля наклоняется на локтях, смотрит ему в глаза и говорит: — Ты не мог это сделать. Я обезопасил тебя. Антон достает заточку. Он вертит ее в руке, под столом. — Это неприемлемо. — Лучше я о тебе позабочусь, чем… Антон всаживает нож ему в ногу. Воля искривляется, Гарик и Ваня достают пистолеты. — Уйдите. — Н-н-но… — Живо. Это мой крестник. Антон выходит из-за стола и подходит вплотную, нависая. — Значит, вот, что ты решил. Антон смотрит на него, не мигая. — Пистолет в кармане. Антон послушно похлопывает его по джинсам. Приставляет дуло к голове. Воля тянется к нему и целует. Когда из него вытекает кровь, на губах остается фантомное тепло его тела. *** — Он мог тебя убить. — Мог. — Но не стал. — Да. Арсений смотрит ему в глаза, разглаживает морщины на лбу пальцем и спрашивает: — Это того стоило? — Да. Свобода бесценна.