Корабли погибают в шторм

И ей не суждено жить. Но все мы когда-то умираем.

      Финник       Я кругами хожу по столовой так долго, что меня начинает укачивать. Не помню, чтобы когда-то так переживал из-за чего-то. Да я даже перед собственными Играми был спокойнее. Дело не в том, что я привязался к Лорану и Рикки. Нет, они мне в общем-то безразличны. Просто не хотелось бы, чтобы снова победил Второй. — Может, присядешь? Или ты решил пройти тысячу миль по этой столовой? — спрашивает Мэгз. — Я управляю лодкой с десяти лет, но из-за твоего мельтешения у меня впервые в жизни начинается морская болезнь. Да, она права. Я опускаюсь на стул и выдыхаю. Не хватало еще начать стучать пяткой по полу или трястись как в припадке. Я поворачиваю голову и смотрю на Мэгз. Она хороший ментор, отчасти благодаря ее стараниям я победил два года назад. Думаю, у нас хорошие шансы. Если только Лоран и Рикки не облажаются. Я вспоминаю этих двоих и морщусь. От них можно ожидать любой глупости. — Ты ведь помнишь, что ментор — только помощник? Ты можешь упростить жизнь трибута на Арене, но не сделать ее легкой и безопасной, — напоминает Мэгз. — Знаю, ты говорила мне сто раз. — Тогда успокой свои нервы и стань Финником Одэйром. Я хмыкаю и подпираю голову ладонью. Уже совсем скоро стилисты закончат свою работу, и нам предстоит последний этап перед Ареной. Я перебираю в голове лица трибутов. Теперь уже от скуки, волнение отступило. Не могу вспомнить ни одного достаточно яркого, чтобы мог зацепить одним только своим видом. В этом году все они невзрачные и какие-то… никакие. Можно смело делать ставку на то, что Игры выйдут ужасно скучными. Ну, насколько вообще может быть скучным выпускание чьих-то кишок. Стук каблуков в коридоре оповещает о скором прибытии Элль, ведущей за собой Рикки и Лорана. Все трое входят в столовую, через пару мгновений за ними появляются и стилисты. Элль поправляет алые локоны и подталкивает трибутов вперед. — Давайте, рыбки, не стойте столбом, покажите себя. Лоран презрительно кривится, а Рикки начинает кружиться, не сводя с меня глаз. Ее платье и правда поразительно красиво: бирюзово-голубой кружевной лиф, воздушные рукава из органзы и подол, искрящийся так, будто состоит из попавших под солнечные лучи брызг воды. Костюм Лорана отдаленно напоминает синие доспехи из крупных пластинок чешуи. Оба наряда весьма банальны, но, быть может, именно это и зацепит публику. — Вы все помните, да? — уточняю я. — Не волнуйся, Финник, — отвечает Лоран таким тоном, будто это он ментор, а я трибут. Он старше меня на два года, и это явно поднимает его надо мной в его глазах. Вот только важно не то, насколько он старше меня сейчас, а то, будет ли он все еще дышать через несколько недель.        Мэгз бросает на меня улыбающийся взгляд, и я пожимаю плечами. Всей этой компанией мы выдвигаемся к лифту. Кабина с легким толчком начинает ехать вниз. Настроение у всех странное. Приподнято-встревоженно-взволнованное. Когда двери открываются, Рикки хватает меня за руку, чтобы мы отстали от остальных. Приходится приложить усилия, чтобы не сбросить с себя ее цепкие пальцы. Я смотрю на нее, приподнимая уголки губ. Она вспыхивает от радости и шепчет: — У тебя ведь нет девушки, так? Я могла бы ей стать. — Вернемся к этому разговору после твоей победы, дорогуша, — я наклоняюсь к ней и говорю это ей на ухо. Вообще-то это предложение она делала уже раза три, не меньше. Рикки кивает с таким видом, будто Сноу уже возложил корону ей на голову, и, перед тем как уйти за кулисы, посылает мне воздушный поцелуй. — Интересная стратегия, — замечает Мэгз, обернувшись. — Что мне остается делать? — я поднимаю руки будто говоря, что вообще здесь ни при чем. — Когда Лоран и Рикки выступят, я уйду к ним, а ты останься. — Зачем? — Это твой первый раз в роли ментора, но не последний. Я хочу, чтобы ты посмотрел, как ведут себя разные трибуты и как на это реагирует публика. Каждый год нужно стараться придумать что-то новое, но это редко удается. Поэтому запомни то, что, по твоему мнению, может привлечь спонсоров, а потом это можно будет использовать в следующих Играх. Я киваю, а потом поднимаю на Мэгз взгляд. — А почему нельзя просто досмотреть интервью по телевизору? Она приподнимает бровь, показывая, что я сам должен ответить. А ответ очень прост: через экран нельзя ощутить настроение зала, а именно этого Мэгз от меня и ждет.       Мы занимаем места в первом ряду. Постепенно рядом с нами опускаются и другие менторы, зал заполняется людьми. Я подаюсь вперед, когда вижу Эну из Двенадцатого. Ее сложно не заметить в ярко-красном платье. Я бросаю взгляд на капитолийцев и впервые задумываюсь, почему она никогда не сливается с остальной пестротой. Золотая девочка Капитолия и любимец Капитолия. Несмотря на то, что у нас обоих есть эти прозвища, мы еще ни разу толком не говорили. Словно ощутив мой взгляд, она поворачивает голову ко мне. Глаза у нее холодные и равнодушные, а лицо бесстрастное, как гипсовая маска. Эна занимает место и сразу теряет ко мне интерес… хотя вряд ли можно потерять то, чего никогда не было. А я скрещиваю руки на груди, ощутив мрачное удовлетворение и азарт. С недавних пор я люблю загадки и секреты, у нее их должно быть достаточно. Гремит музыка, прожекторы заливают сцену ярким светом. Цезарь поворачивается к залу со своей извечной зубастой улыбкой. — ДАМЫ И ГОСПОДА! Приветствую вас! Сегодня мы познакомимся с трибутами Шестьдесят Седьмых Голодных Игр! Ну разве не чудесный день? Зал взрывается, беснуется. Люди хлопают в ладоши и стучат ногами по полу, отчего все ходит ходуном. — Вы готовы? — ДА! — Тогда мы начинаем! — вопит Цезарь. — Первый трибут из… Первого дистрикта! Встречайте! Айса Шарп! В этом году все профи нашли общий язык. Редкость, но не то чтобы повод для радости. Чем больше в альянсе человек, тем быстрее он распадется. Айса впархивает, по-другому и не скажешь, в ярко сверкающем комбинезоне. Даже хочется зажмуриться, настолько ярко блестят стразы на ткани. — От такой красоты буквально ослепнуть можно, — шутит Цезарь, и зрители смеются, пусть и с некоторой опаской. Кажется, и правда за свое зрение переживают. — Ну ты прямо светишься. — Это от того, что я рада встрече с тобой! — Да брось, все дело в прожекторах. Айса громко хохочет и хлопает себя по колену. — Скажи, дорогая, у тебя есть победоносный план? — спрашивает Цезарь. — Да! Сделать все для победы! Фликерман открывает рот и криво улыбается, а потом показывает ей большой палец. В принципе, такой конкретный план должен быть рабочим, хмыкаю я про себя. Он задает ей еще несколько вопросов, а Айса все смеется и строит из себя дурочку. Уверен, она вовсе не такая глупая и ветреная, как хочет показать. Но правда в том, что умных никто не любит. Особенно тупые. — Спаркл Дэймс! — объявляет Цезарь. Спаркл выходит вальяжно, сунув руки в карманы и почти не поднимая ноги. — ЙОУ! — кричит он залу и плюхается в кресло. — Спаркл, рад встрече. Как твой настрой? Готов к Играм? — Я готов разорвать каждого и прийти к победе, — отвечает он, развалившись и закинув ногу на ногу. Цезарь смотрит на зрителей и поднимает брови. Видели, мол, этого парня. — Отлично! Именно этого я от тебя и ждал. Как тебе Капитолий? — Превзошел все ожидания! Город просто потрясающий, такой огромный. Я уверен, что вечеринки здесь улет, — подмигивает Спаркл. — Ну ты сможешь проверить, если победишь, — обещает Цезарь. — Ага, но не «если», а «когда». На это капитолийцы начинают хлопать и улюлюкать, а Цезарь принимает серьезный вид и поднимает руку, призывая к тишине. — Скажи, Спаркл… — он поджимает губы, будто тщательнейшим образом подбирает слова. — Расскажи про прощание с семьей. — Ну, — он дергает плечом. — Они радовались, это большая честь — участвовать в Играх. Они будут от счастья плакать, когда я вернусь с короной. Мама для нее бархатную подушечку сделает, зуб даю. — Что ж, пусть удача всегда будет на твоей стороне. С нами был Спаркл! Он откланивается и уходит за другие кулисы. Я смотрю на Мэгз и приподнимаю бровь. Ничего нового, Первый всегда именно так и ведет себя на сцене, а людям это очень нравится. Любой захочет поставить на такого уверенного и самовлюбленного типа. На меня ведь ставили. Следующей под шум толпы появляется Марла. Ее наряд облегающий и сексуальный, рассчитан на мужскую аудиторию. Интересно, знают ли стилисты, что такой одеждой как бы назначают цену и вешают табличку: «Будет продаваться, если доживет»? — Оу, у меня даже сердце на миг биться перестало. Откуда в этой студии так много красивых девушек? — Цезарь начинает обмахиваться бумажками с подготовленным текстом, а зал согласно гудит. — Красивых много, но я такая одна, — Марла закусывает губу и подмигивает зрителям. Отвечая на вопросы, она всегда словно невзначай поднимает руку к груди, откидывает голову, показывая шею, или проводит пальцами по бедру, приподнимая подол юбки. — Так как тебе столица, Марла? — интересуется Цезарь, опуская взгляд на ее колени. — Просто чудо! Столько огней… Цезарь целует ладонь Марлы на прощание. — Второй дистрикт! Каин Искар! Походка Каина тяжелая. Сам он коренастый, с выдвинутой вперед нижней челюстью и массивным черепом. Готов поспорить, он будет использовать молот или топор. — Каин, в чем твоя сила? — В силе, — ухмыляется он. Этот наверняка опасен. Второй дистрикт вообще никогда мне не нравился, там все отмороженные. Каин отвечает коротко, но с явным вызовом, будто надеется, что кто-нибудь решит с ним подраться. У таких от вида крови крышу сносит. Я морщусь. — Ты необъективен, — замечает Мэгз, наверняка прочитав мои мысли. Девочка из Третьего совсем худая и бледная, румяна на ее щеках выглядят неестественно красными. Парень сгорбленный, со сломанным носом, постоянно поправляет очки на переносице. Они выходят по очереди, но кажется, что это один и тот же человек. Пугливый и бесцветный, но отчаянно пытающийся уцепиться за кроху внимания, чтобы не умереть в тени. Пока они сидят в кресле напротив Цезаря, никто не смеется и не хлопает. Кажется, зал даже не слышит их голоса, не разбирает слов. Наконец-то выходит Рикки. Она кокетливо улыбается и изящно опускается в кресло, сразу находя меня взглядом. Я киваю ей, подбадривая. — Чудесно выглядишь! — У нашего дистрикта лучшие стилисты, только никому не говори, — отвечает Рикки. — Не скажу, — обещает Цезарь и подмигивает зрителям. — Давай поговорим о твоем менторе. Финник в этой роли впервые, что скажешь о нем? Можешь ничего не скрывать. — Хочешь, чтобы я выдала все, что думаю, о человеке, который должен будет всячески мне помогать? Ты ставишь меня в ужасное положение. — Такова моя работа! — оправдывается Цезарь. — Ладно. Уговорил. Он просто душка! Ну вы видели эти глаза? Просто прелесть, разве нет? Капитолийцы визжат, а на экране появляюсь я собственной персоной. Я встаю и, прижав ладонь к груди, кланяюсь, а потом машу в камеру и посылаю воздушный поцелуй. Вопли становятся еще громче. — Ну тише, а то я начинаю ревновать! Финник, ты украл внимание всех моих зрителей! — притворно возмущается Цезарь. — Рикки, пора отодвинуть этого красавчика в тень. Скажи, ты вызвалась добровольцем. Почему? — Все просто. Я всегда этого хотела. С самого рождения. Увидеть Капитолий и показать всем чего я стою. Поверь, Цезарь, у других нет шансов против меня! Ее взгляд упирается в меня, на губах подрагивает улыбка. Я вызвалась ради тебя, Финник, я стану победительницей ради тебя, слышишь? Ее слова, сказанные в первый день в поезде, эхом звучат у меня в ушах. — Тебя дома ждет парень? — задает вопрос Цезарь, случайно подлив масла в огонь ее фантазий. — Можно так сказать. Он станет моим парнем, когда я вернусь, — уверенно отвечает она. — Ух, да у него не будет никакой возможности отказаться, верно, друзья? Зал согласно гудит, а Рикки снова пронзает меня взглядом. Я складываю руки на груди и ухмыляюсь. Следом выходит Лоран. Он машет залу и первым здоровается с Цезарем, показывая хорошие манеры. В кресле не разваливается, а сидит ровно, чтобы не выглядеть так же, как Спаркл. — Поделись с нами, что ты думаешь о других трибутах. Есть ли среди них те, кого ты считаешь достойными соперниками? — Ну, нельзя недооценивать противников, но я уверен в себе и своих силах. Я иду за победой. — Но есть ли кто-то, кто вызывает опасения? — допытывается Цезарь. — Каждый из них может быть опасен, но я никого не боюсь. Я готов сразиться с любым, — отзывается Лоран, и зрители довольно вздыхают. Я киваю головой, удовлетворенный тем, как он держится. По крайней мере он не выглядит слишком фальшивым. И улыбается в меру. — Что тебе больше всего запомнилось за эти дни в Капитолии? — Хм, прозвучит банально, но еда. Ты же ел эти профитроли с заварным кремом? — О да, из-за них я уже не влезаю в любимый костюм. Но это секрет. Тш! Мэгз касается моего плеча, прежде чем уйти, а я откидываюсь на спинку кресла. Вряд ли в ближайшее время я увижу что-то захватывающее. Дальние дистрикты редко побеждают и еще реже запоминаются. Их победа — счастливая случайность, только и всего. На сцене появляется тринадцатилетняя девочка из Пятого. Она почти все время смотрит в пол и говорит тихо, неразборчиво. У мальчика из этого дистрикта огромные уши и высокий, резкий голос. И отвечает он всегда невпопад. — Что ты чувствовал перед индивидуальными показами, Мэлви? — Индивидуальный… Это ведь то же, что и одиночный… А ты когда-нибудь испытываешь одиночество, Цезарь? Следом появляется девушка из Шестого, потом приходит парень. Трибутка из Седьмого после вопроса о семье начинает рыдать так сильно, что до конца интервью так и не находит сил успокоиться и рассказать хоть что-то. Парень едва не падает в обморок от волнения. — Карла Глайд, дистрикт Восемь! — объявляет Цезарь. У меня уже кружится голова от этого пестрого калейдоскопа из трибутов. Кажется, все они похожи друг на друга, словно близнецы. И говорят те же слова, но в другой последовательности. Карла выходит на сцену спокойно, не суетясь и не кривляясь. Подол ее платья такой длинный, что, кажется, может закрыть пол во всем зале. Ярко-розовая ткань струится, резко контрастируя с черными вставками. Верх платья напоминает парадный мундир. Я хмурюсь, замечая, как стало тихо. Все рассматривают ее, явно удивленные. Это не стиль Капитолия. — Потрясающее платье, — говорит Цезарь. — Спасибо, я его сшила. — Это как? — улыбается он. — У нас прекрасный дизайнер. Она разрешила мне самой создать образ для интервью. Вам ведь хочется узнать меня? — спрашивает она у зала. — Одежда всегда показывает, каков человек. Цезарь смеется, и зрители подхватывают, снова приходят в движение. — И что же означает твой наряд? — Стремление к победе. Любой ценой. Карла скользит взглядом по публике. Черты лица у нее неправильные, острые и резкие, пропитанные злостью и равнодушием. Взгляд тяжелый, вскрывающий грудную клетку лучше любого скальпеля. — Так ты уверена в своей победе, Карла? — А ты уверен, что проснешься завтра? — Извини… — Цезарь роняет челюсть. Люди вокруг шепчутся, а я не могу сдержать смешок. У девчонки явно проблемы с головой. Серьезные проблемы. — Ну а что? Люди в твоем возрасте склонны внезапно умирать. Сердце остановится, тромб оторвется. Да даже потолок упадет. И что, уверен ты в том, что проснешься завтра? — продолжает она гнуть свое. Несколько мгновений Цезарь молча смотрит на нее, потом улыбается. — Теперь уже не очень. Никогда не был ипохондриком. До встречи с тобой. Ой, что это? Сердце закололо! По залу проносится несколько неловких смешков, а я с интересом всматриваюсь в лицо Карлы. О чем она вообще думает? И думает ли вообще. И вместе с этим я ощущаю легкий азарт, хочется увидеть, насколько далеко она зайдет в своем странном представлении. — Ладно, со смертью мы немного разобрались. Расскажи о своих впечатлениях от прибытия в Капитолий. Что ты почувствовала, когда сошла с поезда? — Что все здесь удручающе безвкусно. Цезарь, как, имея столько цветов, большинство капитолийцев умудряются стать серыми? — Я тоже серый? — Цезарь делает вид, будто очень обеспокоен, и начинает рассматривать темно-синий рукав своего пиджака. Карла улыбается, но выражение лица у нее становится скучающее. Как будто ей уже давно надоело сидеть здесь. — Последний вопрос. Скажи, есть ли у тебя жизненное кредо? — Nolite te bastardes carborundorum, — говорит она. На моей памяти еще никому не удавалось вывести Цезаря из равновесия. Кроме нее. Губы его сжимаются в тонкую линию, и я уверен, что если бы к его лицу еще немного приблизили камеру, мы бы все увидели, что глаз у него дергается. — Не дай этим ублюдкам тебя доконать, — любезно переводит она за мгновение до того, как звучит сигнал, оповещающий о конце интервью. — Спасибо за беседу. Ну, аплодируйте! Или вам не понравилось? — Карла встает и несколько раз хлопает в ладоши, будто пытается объяснить маленьким детям, что от них хотят родители. Капитолийцы подчиняются, смеются и даже встают со своих мест. Я присоединяюсь к общим овациям и гулу, а Карла довольно кивает и, одернув подол, уходит с видом победителя, покидающего пьедестал. — Да, это было интересно… — произносит Цезарь, а потом широко улыбается и восклицает: — Люк Эверс! Я сперва даже не осознаю, что выхожу из зала за кулисы вслед за Карлой. Она стоит, прислонившись спиной к стене, и равнодушно смотрит на экран, где Люк распинается о том, какая удача свалилась на него, когда на Жатве назвали именно его имя. Я останавливаюсь в полуметре от нее и говорю: — Вообще-то на интервью принято пытаться понравиться. Она наклоняет голову и приподнимает уголок губ. Макияж у нее просто дикий. Как будто ее макнули лицом в огонь, и языки пламени теперь пляшут на ее висках, а угольная пыль покрывает веки. — Финник… Давно ты переехал? — Что? — переспрашиваю я. — Ой, прости. Я думала, что ты переехал в Восьмой и заделался моим ментором, а я упустила этот момент. Я фыркаю и подхожу ближе, рассматриваю ее, как диковинного зверя. Она поступает точно так же, но в ее взгляде нет любопытства, скорее насмешка. — Ауч. Кто бьет по руке, предлагающей помощь? — Помощь? — смеется она. — Что, придумаешь для меня новую стратегию и время назад отмотаешь? И вообще, лучше своим трибутам помоги. — Ну да, у них-то, оказывается, серьезный соперник появился, — хмыкаю я. — Вот именно, — ставит она точку в нашем непонятном и бессмысленном разговоре. Качнув головой, я поворачиваюсь, чтобы уйти, но останавливаюсь и бросаю через плечо: — Платье и правда ничего. — Нет, это ты ничего, а платье шикарное, — отвечает Карла, и я едва не спотыкаюсь. Я — всего лишь «ничего»?! — Нужен будет талантливый стилист — после Игр знаешь, к кому обратиться, — добавляет она, указав на себя пальцем. И отворачивается. Я поднимаю брови и открываю рот, чтобы ответить, но принимаю поражение и ухожу. Неужели она правда считает, что сможет победить? И что после Игр сможет стать чьим-то стилистом? Или что кто-то поставит на нее после сегодняшних высказываний? Я подавляю желание обернуться и вхожу в лифт.