Корабли погибают в шторм

Приходи на меня посмотреть.

Приходи. Я живая. Мне больно.

      Карла       Когда Люк заканчивает свое лицемерное представление, Сесилия и Вуф поднимаются со своих мест и направляются за кулисы. Люк входит со злорадной улыбочкой, а менторы смотрят на меня непонимающе, но молчат. На секунду я вспоминаю слова Финника и думаю, что, возможно, катастрофически облажалась сегодня. Но эта мысль быстро гаснет. Я не хотела понравиться, я хотела запомниться. И я уверена, что капитолийские ублюдки не скоро меня забудут. Я выпрямляю спину, представляя лицо Моны, сердитое и в то же время довольное, она всегда одновременно злится и испытывает гордость, когда я веду себя так. На душе становится теплее, и одновременно с этим меня касается легкая грусть от того, что сестра так далеко. Мы скоро встретимся, клянусь. Мирая ждет нас у лифта, по ее лицу размазана фальшивая глупая улыбка, но взгляд колючий. Она обжигает им меня и входит в лифт. В молчании мы едем наверх. Люк кажется очень довольным собой, даже беззвучно что-то напевает. Я бросаю взгляд в зеркало, и по коже пробегают мурашки. Мне так нравится мое платье, что хочется и рассмеяться, и расплакаться. Впрочем, ничего из этого я не делаю. Вот еще. Оказавшись в апартаментах, мы все направляемся в гостиную. — Итак, — говорит Сесилия и умолкает. Ее лицо ничего не выражает, а взгляд пустой и стеклянный. Не сдержавшись, Мирая делает шаг вперед и указывает на меня. — Ты. Какого ты сделала?! Я рассчитывала на повышение, но из-за твоей выходки! — от возмущения она задыхается. — Прости, я упустила момент, когда твоя карьера стала моей проблемой. Так когда это произошло? — спрашиваю я. Мирая складывает руки на груди и надувает губы. Сесилия устало прижимает костяшки пальцев к переносице. — Люк, ты молодец. Иди спать. Мирая, ты тоже. Карла, останься. Люк смотрит на меня с негодованием, будто подозревает в том, что сейчас менторы дадут мне золотой ключ к победе. Я ухмыляюсь, чтобы сомнения засели в нем поглубже. На самом деле я уверена, что Сесилия захочет устроить мне разбор полетов. Но зачем? Ладно, ее право. Когда все лишние уходят, она садится на диван рядом со мной и откидывается на спинку. — Мы ведь не к этому готовились. Я думала, платье — твой единственный сюрприз. — Умею удивлять, — пожимаю плечами и смотрю на Вуфа. Он стоит у окна, разглядывая огни Капитолия. Не слушает, да и не слышит. Мы молчим. В голове у меня ни одной путной мысли, веки жжет от недостатка сна. Я вытягиваю руку, словно хочу поймать время, ощутить его вес на своих пальцах. Как-то странно осознавать, что уже через несколько часов из места с мягкой постелью и столом, ломящимся от еды, я перенесусь в планолет, а затем окажусь на Арене. Вернусь ли я оттуда? Вот бы уметь заглядывать в будущее… — Зачем ты вызвалась добровольцем? Явно не из-за той девочки, — говорит Сесилия. — Уж точно не из-за нее. Моя мама болеет, решила, если выиграю, то обеспечу всей семье хорошую жизнь. Победителям живется намного лучше, чем другим. Свой дом, нормальная еда, деньги. Сесилия смотрит на меня и морщится. На лице ее появляется страдальческое выражение, будто у нее резко заболел живот. — Может, еще рекламировать Игры начнешь? У тебя получится, — едко замечает она. — Да без проблем. Арена — лучшее средство от морщин, работает в двадцати трех случаях из двадцати четырех. Правда, в последнем, двадцать четвертом, дает обратный эффект, но это сущий пустяк. — Это тонкий намек на то, что я рано состарилась? — Сесилия приподнимает брови. — Ну что ты! Пятьдесят лет — какая это старость? — хмыкаю я, хотя уверена, что ей и тридцати-то нет. Сесилия толкает меня в плечо и смеется, кажется, впервые за все время. Сейчас она выглядит человеком, а не замороженной говорящей куклой с глазами-стекляшками. Даже Вуф оборачивается и удивленно смотрит в нашу сторону. — Спокойной ночи, Карла, — Сесилия легонько хлопает меня по ладони. — Надеюсь, мы увидимся снова. — Ну конечно. Утром и увидимся, — беззаботно пожимаю я плечами и ухожу к себе. Упав на кровать, я успеваю подумать, что странно это: Сесилия вдруг решила ожить и поговорить. Поразмышлять над этим сил нет, я проваливаюсь в глубокий сон без сновидений.       Утром меня будит Мирая. Я со стоном отскребаю себя от постели и встаю. Хочу спать, каждая мышца болит, голова чувствует себя не лучше. Первым делом иду в ванную и умываюсь холодной водой, потом надеваю спортивные штаны и свободную футболку. Да я и до Арены не доживу похоже! Вот сейчас прям на пол лягу и умру. Вместо того, чтобы исполнить этот простой план, я выхожу в коридор и плетусь к гостиной. Следом за мной входит Люк, но мы не здороваемся, только окидываем друг друга уничижительными взглядами. — Что за дела? Даже перед смертью выспаться не дают, — ворчу я. Про то, что не кормят, вообще уже молчу. — После смерти выспишься, значит, — холодно отвечает Мирая. Видимо, злится из-за своей загубленной карьеры. — Так до нее еще лет шестьдесят! Ты представляешь, какие огромные круги под глазами за это время появятся? — продолжаю я, ощутив прилив иррационального веселья. — Я бы не был так оптимистичен на твоем месте, — замечает Люк. — Что ж, прекрасно, что ты не на моем месте. Последнее слово остается за мной, потому что Люку до остроты моего ума еще точить и точить. А остальные не вмешиваются. Никаких наставлений больше не звучит. Хотя больше — громко сказано. Когда они вообще звучали здесь, эти наставления? Мирая подает нам простые серые накидки, в которые мы сразу облачаемся, а потом все вместе мы выходим на просторный балкон, а с него — на широкую посадочную площадку, куда должен прилететь планолет. Пока мы ждем, Вуф подходит ко мне и тихо говорит: — Не будь жестокой, Карла. Если, убивая, не будешь испытывать жалости, значит, ты такая, как говорят. Дикарка из дистрикта. Меня не раздражает эта попытка сделать… Не знаю что. Кажется, менторы и правда стали переживать. Испытывают ли они боль, теряя трибутов? Впервые я задумываюсь, что их холодное общение с нами было вызвано страхом привязаться. А потом обращаю внимание на то, что Вуф внимательно следит за моим лицом, словно боится, что я его не расслышала. — Я буду кем угодно, чтобы выжить, — отвечаю я. — Жизнь — это нечто большее, чем просто выживание. Как думаешь, лучше умереть человеком или всю жизнь прожить монстром? Мне хочется выбрать второй вариант, скорее из упрямства. Но я знаю, что это будет поверхностный ответ глупого человека, а я вовсе не такая. Поэтому я молчу. Теперь меня охватывает досада. Зачем говорить со мной обо всей этой ерунде, когда через два часа я окажусь на Арене? Интересно, а Люку они тоже мозги промывали? Или это такой интересный ход, попытка вывести меня из строя и из игры? Если и так, ничего не выйдет. О моральных вопросах можно будет подумать позже. На них есть время у тех, кто сыт и у кого сыта семья. — Удачи, — говорит Сесилия. Над площадкой зависают два планолета. Из них спускают лестницы. Не теряя времени, я цепляюсь за ближайшую и чувствую, как конечности мои словно прирастают к ступенькам. Испугавшись, я пытаюсь отдернуть руку, но ничего не выходит. Запаниковать я не успеваю, потому что меня начинают поднимать наверх и вскоре я оказываюсь внутри планолета. На деле места в нем больше, чем кажется на первый взгляд. Ко мне подходит женщина в белом халате, и, как бы нелепо это ни звучало, я вдруг осознаю, что с этого момента боюсь врачей. — Не дергайся, тогда больно не будет, — обещает она. Это ложь. Дергаться я не могу, потому что меня приклеило к лестнице. Но как может быть не больно, когда под кожу тебе входит огромная толстая игла? Я вскрикиваю и закусываю губу, сдерживая слезы. Что за хрень? — Это датчик слежения, — поясняет женщина. — Вставай. Я снова ощущаю свободу движений. Поднявшись на ноги, потираю горящее огнем предплечье. Женщина ведет меня в соседний отсек, где, о чудо, накрыт стол, за которым сидит Элайя. — О, еда все-таки есть! — восклицаю я, сразу воспрянув духом. — Ты точно осознаешь, куда едешь? — усмехается Элайя. — Да! В место, где эклеры не достать, — я плюхаюсь на сиденье и хватаю с тарелки пирожное. Хорошо, что я не стала вслух жаловаться на отсутствие еды, а то вдруг бы и правда ничего не дали. Элайя качает головой и откидывается на спинку дивана. Мне сейчас нет до нее дела, все мои мысли заняты булочками с корицей, жареной картошкой и шоколадными конфетами. Интересно, можно ли что-то утащить с собой на Арену? Там бы это пригодилось… — И не думай. Ничего брать с собой нельзя, — неожиданно замечает Элайя. Я едва не роняю стакан со стола. — У тебя на лице все написано. Я хмыкаю. Краска на ее лице и волосах спрятала от меня ее проницательность. Поняв, что больше в меня не влезет, как бы ни хотелось, я вытираю руки и рот. — А ты знаешь что-нибудь об Арене? — интересуюсь я. — Только смутные догадки. Подожди немного, я расскажу то, что ты должна знать, когда будешь переодеваться. Я киваю. Вообще-то Арена может выглядеть как угодно. Прошлогодние Игры посчитали скучными, потому что был лютый холод и снег, трибуты не думали ни о чем, только о желании согреться. В этот раз должно быть что-то яркое. Что, кстати, сделали с распорядителем прошлых Игр? После их завершения о нем ничего не слышно. Висит себе в какой-нибудь петле…       Мы приземляемся и спускаемся на нижние этажи Скотобазы. Там входим в одну из комнат, где тоже есть стол и диван, а еще дверь, ведущая, вероятно, в ванную. В глубине души зарождается ярость, смешанная с отвращением. Они эти комнаты дважды не используют, между тем каждая из них в два раза больше моей квартиры. Элайя отправляет меня в душ, и я долго стою под горячими струями воды. Кто знает, когда удастся снова помыться? Провернув краны, я вылезаю из ванны и встаю босыми ступнями на мягкий коврик. Зеркало запотело, так что я провожу по его поверхности ребром ладони. Лицо в отражении бледное, а глаза — черные и лихорадочно блестят. Вот тут меня впервые по-настоящему охватывает страх. Шутки шутками, но реальность такова, что только один трибут вернется с Арены. Так каковы шансы, что это буду я? Я задумываюсь и пытаюсь подсчитать, учитывая еще, что вероятность выживания профи в три или в четыре раза выше, чем у меня. Дурацкая затея, в школе я почти всегда прогуливала математику. Ну, может, и к лучшему. Вряд ли прогноз был бы утешительным, а так благодаря своей необразованности я сохраню бодрость духа. Вернувшись в комнату, я сразу получаю сверток с одеждой. С любопытством заглядываю внутрь. Там оказываются плотные черные лосины, облегающая майка и… что-то среднее между туникой, курткой и броней? В качестве обуви предлагаются кожаные ботинки, такие мягкие и легкие, что почти не ощущаются на ногах. Переодевшись, я оглядываю себя и вопросительно смотрю на Элайю. Она кивает. Одежда не сковывает движения, даже дает ощущение какой-то повышенной кошачьей гибкости. Как будто в ней я смогу увернуться от любой стрелы и от любого ножа. Лосины прилегают к ногам как вторая кожа, а куртка-туника-броня, как мне кажется, снабжена терморегуляцией. В жару и в холод в ней будет одинаково комфортно. По виду она похожа на кожаный бронежилет с молнией, от внутренней подкладки идет легкая ткань, так что, когда куртка застегнута, кажется, что сверху на лосины надета юбка с неровным подолом. На левом манжете я замечаю символ в виде скрещенных нарцисса и кипариса, вышитых золотыми нитями. — Что это? — спрашиваю я одновременно про все. — Так. Вот что я должна тебе рассказать: перед началом пошива одежды к Играм каждый стилист вытягивал бумажку с символом, — Элайя указывает на манжету. — Это связано с древнегреческой мифологией. Если разгадаешь смысл своего символа, то получишь преимущество на Арене. Командор любит загадки, как говорят. Я зависаю на минуту. Древнегреческая мифология… Ну просто прекрасно. Выходит, кроме работы на фабрике, а потом и в больнице, я должна была еще прилежно учить всю ту ерунду, которая существовала в мире до Войны. Стоит ли говорить, что я и историю пропускала? — Ты справишься, Карла. — Подожди-ка, — говорю я. — То есть это ты шила? Разве обычно одежда для Арены… — Я просто вытянула символ. Нам только сегодня сказали, для чего он нужен, чтобы мы передали вам. Я выдыхаю, успокаиваясь. Ладно. Смысла нервничать уже нет. Все равно никуда не денешься. Остается только плыть по течению. Начинается обратный отсчет. — Ну все, пора, — говорит Элайя. — Слушай, Карла… Не смей умирать там. Я не хочу лить слезы, иначе ресницы быстро отклеятся. — Не посмею, — улыбаюсь я. Я вхожу в капсулу, и вокруг меня вырастают стеклянные стены. Три. Два. Один. Кабина начинает ехать вверх. Я сдерживаю желание упереться ладонями в стекло, начать рваться наружу. Нет. Я дойду до конца.       Дыхание сбивается, когда я оказываюсь на Арене. Голос Клавдия Темплсмита приветствует нас на шестьдесят седьмых Голодных Играх. Минута. У меня минута, чтобы оценить обстановку. Я поворачиваюсь вокруг своей оси. В центре круга из двадцати четырех трибутов располагается металлический Рог Изобилия, сияющий под солнечными лучами. Над ним голограмма, отсчитывающая секунды. Справа от нас на небольшом отдалении обрыв. Кажется, внизу шумит река. Слева, за моей спиной, возвышается огромное здание с колоннами и треугольной крышей. Несколько мраморных ступеней ведут к распахнутым настежь массивным дверям. За ними скрывается бассейн и что-то еще. Отсюда сложно рассмотреть. Рядом со зданием растет фруктовый сад, а за Рогом простираются холмы, поросшие полевыми цветами. На этих холмах покоятся руины. Огромные камни и торчащие обломки колонн. Остается пятнадцать секунд. Я всматриваюсь в вещи, разбросанные вокруг Рога. Мне нужно оружие, вода, медикаменты. Получить еду тоже было бы неплохо. Три. Два. Один. Сигнал о начале Игр сливается с ударом моего сердца. Я срываюсь с места вместе с остальными. Я не быстрее, не выносливее, не сильнее. Но я должна выжить. Я хватаю с земли рюкзак, лежащий у Рога, и, упав на спину, скольжу по траве, уклоняясь от просвистевшего над головой серпа. Адреналин в крови подскакивает. Я достаю из кучи оружия кинжал с узким острым лезвием и наугад бью назад. Попадаю. Понимаю это по сопротивлению, встретившему лезвие, по вскрику. Не оборачиваюсь. Нужно двигаться. Я ныряю внутрь Рога, закидывая лямки рюкзака себе на плечи. Это ловушка. Профи из Первого и Второго тоже появляются рядом, отрезая путь к отступлению. Я успеваю ухватить небольшую коробку с чем-то, когда какая-то девчонка замахивается. Я приседаю еще до того, как успеваю осознать что-либо. Топор врезается в стену рядом со мной и, срикошетив, отлетает назад, падает на землю. Бросив свою коробку, я поднимаю оружие, которым не умею пользоваться. Парни из Первого и Второго бросаются ко мне с разных сторон. Я пинаю груду вещей и коробок, и вся эта масса обрушивается на коренастого профи, сбивая его с ног. Второй трибут опускает на меня меч. Я инстинктивно пытаюсь закрыться, оттолкнуть парня от себя. В ушах шумит, а в лицо брызгает что-то липкое и теплое. Трибут странно отшатывается, я подхватываю с земли то, что попадается под руку. Несусь прочь, прочь, прочь. У входа в Рог меня задевает вспышка молнии, но я ничего не чувствую. Я бегу мимо людей, мимо лязганья, уклоняюсь от рычания, от бликов смерти, от красных всполохов. Я мчусь к холмам, к руинам. В какой-то миг ноги перестают чувствовать под собой землю. Взвизгнув, я кубарем лечу вниз. Удар о землю жесткий. Меня тошнит, мир перед глазами вертится, как бешеный волчок. Я делаю несколько глубоких вдохов и медленных выдохов, чтобы отдышаться и успокоиться. Чувствую дрожь во всем теле, меня колотит. Что-то выскальзывает из моих пальцев и с гулким звуком ударяется о камень. Топор. Интересно, с каким звуком об этот камень ударилась бы моя голова, если бы мне повезло немного меньше? Брр. Только сейчас я замечаю кровь на лезвии топора. И на кинжале. И на своих пальцах. Облизываю губы и морщусь от металлического привкуса. Видимо, и лицо у меня залито кровью. Нервы успокаиваются, а следом за этим я начинаю ощущать жжение в левой руке и на спине. Куртка на предплечье разорвана, но на темной ткани кровь не видно. Я не решаюсь расстегнуть молнию и посмотреть. Сейчас на это нет времени. Бегло осматриваю то, что удалось утащить. Рюкзак кислотно-желтого цвета — одна штука. Заглядываю внутрь и, не вытаскивая вещи, наощупь пытаюсь определить, что там есть. Ткань, видимо, спальный мешок, моток веревки, эластичный бинт, фляга с водой, пакет с сухарями и галетами, фонарик, спички, пояс с петлями для оружия и проволока. В целом, неплохо. Все благодаря тому, что рюкзак я взяла тот, что лежал ближе к Рогу. Чем ближе к месту бойни, тем ценнее вещи. Из оружия у меня кинжал и топор. Ни тем, ни другим я в совершенстве не владею, но, как показала практика, лучше с ними, чем без них. Остается коробка. Она невысокая и вытянутая, не та, что я взяла изначально. Внутри лежат марлевые бинты, три шприца, три капсулы с морфлингом, жгуты, йод, перекись и спиртовые салфетки. Я складываю все это в рюкзак, встаю с огромным трудом, застегиваю на бедрах пояс и цепляю в петли оружие. Лодыжка болит, все тело ноет. Но это неудивительно после такого феерического полета. Удивляет скорее то, что я не сломала себе шею. Что я вообще выжила у Рога. Весь путь от капсулы до этого самого места смазывается в моей памяти. Начинает греметь пушка. Один, два… Двенадцать ударов. Минус половина. Я решаю не тратить время на размышления из разряда «а что, если бы и я…». Вместо этого вытягиваю здоровую руку, закрываю глаза и поворачиваюсь вокруг своей оси, выбирая направление. Выпадает путь в сторону обрыва. Тонкий намек, что во второй раз мне не повезет или что жизнь моя стремительно идет под откос? Хмыкнув, я поворачиваюсь и иду в противоположную сторону.       Арена в этом году дурацкая. Просто отвратительная. Где здесь можно спрятаться? Куда идти? Где брать еду и воду? То здание слишком близко к Рогу, там была вода, там росли фруктовые деревья. Наверняка большая часть трибутов отправилась туда. Но там ведь и профи снуют. Я останавливаюсь на вершине холма, возле груды камней и торчащих, как пики, колонн. Скидываю рюкзак и сажусь на землю. Ног не чувствую. Достаю флягу с водой и делаю два глотка, чтобы избавиться от жжения во рту и в груди. Хотя бы чувства голода нет. И на том спасибо. Забравшись в спальный мешок, я обнимаю рюкзак одной рукой, в другой сжимаю кинжал. Устраиваюсь на своей жесткой каменной постели и смотрю на темнеющее небо. Когда становится совсем темно, на куполе Арены появляется герб Капитолия. Я с трудом удерживаю глаза открытыми, пока звучит гимн. Затем появляются фотографии. Парень из Первого. Интересно, я его убила или кто-то потом добил? Девочка из Третьего, весь Пятый и Шестой, девушка из Седьмого, Люк, парни из Девятого, Десятого и Одиннадцатого, девочка из Двенадцатого. Я поджимаю ноги и отворачиваюсь. Самоуверенный Люк выбыл в первый же день. Как и профи из Первого. Я не испытываю жалости, мое сердце не дрожит и не раскалывается. В глубине души я радуюсь, что нас теперь в два раза меньше, я надеюсь, что убьют кого-то еще. Неважно, плохой я человек или хороший. Я просто хочу остаться живой.