Корабли погибают в шторм

Оружие дьявола не зло, а наши слабости.

      Финник       Есть несколько шагов, которые нужно сделать, чтобы прийти к победе на Играх. Во-первых, лучше всего родиться мужчиной в Первом, Втором или Четвертом. Если не вышло, то стоит готовиться всю жизнь. Если и с этим не порядок, то переходим сразу ко второму шагу — Капитолий. В три тренировочных дня нужно научиться держать в руках какое-нибудь оружие, но не слишком экзотичное. Лучше всего подойдёт копье, но использовать его следует в ближнем бою, чтобы обеспечить дистанцию, иначе легко остаться без оружия и умереть. Можно попробовать и с ножом. Освоить меч за пару дней невозможно. Третий шаг — завоевать симпатию распорядителей и зрителей. Для этого нужно выделяться из толпы, но в трогательном смысле. Чтобы им хотелось тебя защитить, а не испытать. Четвертый шаг. Если первый пункт тебе подошел, то не стоит покидать альянс в начале Игр. Если нет — быстрые ноги увеличат продолжительность твоей жизни, а если еще и руки растут из верного места, то все вообще отлично. Пятый шаг. Не есть все подряд и отрастить глаза на затылке. Чем внимательнее ты на Арене, тем выше вероятность с нее вернуться.       Соблюдение или несоблюдение этих шагов и исходные данные вроде роста и веса складываются в цифры на доске. В дистриктах азартники тоже используют такую систему, чтобы сделать хорошую ставку и заработать на смерти побольше. Не знаю, они взяли это у Капитолия или наоборот, но цифры редко обманывают. Человек с вершины рейтинга чаще всего и возвращается домой. Я тому подтверждение. Сейчас на первой строчке красуется имя Каина. Второй слишком уж часто оказывается впереди, и, как уроженца Четвертого, меня это ужасно раздражает. Несправедливо, что Лоран стоит на более низкой позиции, чем Каин. И еще более несправедливо, что Рикки расположилась на пятой строчке, учитывая, что к одиннадцатому дню Игр осталось всего восемь трибутов. Это значительно снижает шансы Четвертого на успех, а я не хочу, чтобы подонки из Второго получили корону. После пяти оставшихся профи идет девушка из Одиннадцатого, затем Карла из Восьмого и замыкает паренек из Двенадцатого. Удивительно, что он продержался так долго. Обернувшись, нахожу в толпе Эну и Хеймитча, пытающихся подбить спонсоров на невыгодную сделку. Наверняка ведь они понимают, что скоро отправятся домой.       Капитолийцы вокруг пьют шампанское и крепкое вино, а Мэгз неотрывно смотрит на экран, задумчиво теребя пальцами старый широкий браслет, сплетенный из прочных красных нитей. Она всегда носит его с собой и говорит, что он защищает от зла. Я сомневаюсь в этом, но не спорю: зачем? Это элемент из ее прошлого, которым она не делится со мной. Карла спрыгивает на землю с дерева и идет вперед, выискивая особые травы. Последние дни она занимается собирательством природных ядов, и ее менторы даже прислали ей перчатки, чтобы обезопасить ее в этом. От недостатка воды и еды ее ноги заплетаются, лицо осунулось, глаза утратили всякий блеск. Может, ее позиция на доске была бы повыше, если бы она приложила хотя бы немного усилий в Капитолии. Кадр меняется, и я выбрасываю ее из головы. Профи перебирают свои припасы и укладывают их в рюкзаки. Все они уже на низком старте: сегодня-завтра их альянс распадется, охотиться они начнут друг на друга. — Лорану и Рикки уже стоило бы отделиться. Не стоит быть рядом с союзниками, когда прогремит очередная пушка, — качает головой Мэгз, когда альянс, вооруженный до зубов, встает, чтобы отправиться на поиски очередной жертвы. — Лорану так точно следует унести ноги. У него больше шансов, чтобы выжить, — отвечаю я. — На Рикки ты уже крест поставил? — Она на пятой строчке! — восклицаю я. — Все и так ясно. — Это не скачки, Финник, — негромко обрывает меня Мэгз, и в ее голосе слышится печаль, будто мои слова ее расстроили. Я прикусываю язык. Не хочу, чтобы она разочаровалась во мне.       Громкий рев заставляет всех притихнуть. Девушка из Одиннадцатого мчится вверх по склону холма, спасаясь от переродка. Тварь, похожая на огромного кабана с длинными острыми бивнями, бежит очень быстро. Глаза у нее красные, наполненные жаждой крови. На этой Арене переродков достаточно и все они из древних мифов. Каждый следующий хуже предыдущего, а Командор, кажется, не планирует останавливаться. — Это эриманфский вепрь? — спрашиваю я. — Видимо, так и есть, — кивает Мэгз и складывает руки на груди. — Рикки и Лорану стоило бы подумать о подсказках… На манжете Рикки вышит павлин, Лорану же досталась лира. Как заявляют распорядители, разгадка символов даст трибуту значительное преимущество. Вот только никто из них, кажется, не уделяет этому большого внимания на Арене, там дел и без загадок хватает. — А ты поняла их значение? — интересуюсь я. Девушка на экране падает и плачет, ползет вместо того, чтобы быстрее подняться. Ей конец. Это ясно. — Думаю, ответы нужно искать в храме, но они слишком заняты бахвальством. Это их до добра не доведет, Спаркл — хороший пример тому. Я не говорю, что Спаркл — полный идиот, которого убила девчонка, первый раз взявшая в руки оружие. Мэгз такое не одобрит, она сочувствует каждому трибуту вне зависимости от того, из какого он дистрикта. Иногда это действует мне на нервы, потому что заставляет почувствовать себя полным уродом. К тому же Мелона Краси бросается ко мне и повисает на шее, когда вепрь пронзает живот девушки своими бивнями. Та кашляет кровью и надрывно кричит. Тварь разрывает ее плоть, пожирает заживо и довольно урчит, погружая морду в теплую кровь. Я застываю от омерзения, пока переродок вырывает органы из разорванного живота девушки. От ее воплей и предсмертной агонии хочется зажать уши. Но многие капитолийцы подаются вперед, впитывая каждое мгновение ее мучений. Их глаза блестят от возбуждения. Я смотрю на Мелону. Ее пальцы впиваются мне в руку, она облизывает губы, но за отвращением скрывается мрачное животное удовольствие. Она внимательно смотрит на экран, ее тело подрагивает от переполняющих эмоций. Проходит время, прежде чем девушка на Арене умирает. И звук пушки разочаровывает многих. Теперь их семеро. Мне с трудом удается сдержать дрожь, чувство вины за недавние мысли покалывает изнутри, но я отгоняю его. — О, это ужасная смерть! — восклицает Мелона. — Просто кошмар. Мерзость… Финник, проводишь меня? Я смотрю на Мэгз, зная, что не могу отказаться. Зная, чем все закончится. Мэгз кивает, в ее лице отражается гамма чувств: от острой боли до бессильного принятия. Я беру Мелону под локоть и веду к выходу из зала. На пальце у нее поблескивает помолвочное кольцо, но его сияние не может заставить ее смотреть только на жениха. Я смеюсь в ответ на ее слова, но не вслушиваюсь в них. Думаю, что альянс развалится уже через пару часов. Слишком мало трибутов осталось, а профи планируют найти кого-нибудь еще, чтобы убить. Мы поднимаемся на лифте и идем мимо дверей гостевых апартаментов, пока не оказываемся у нужной. Провернув ключ в замочной скважине, Мелона вталкивает меня внутрь, прижимает к стене и настойчиво целует в губы. Я скольжу ладонями по ее талии и резким движением разрываю ткань платья. — Ах, проказник! — притворно возмущается она. — Знаешь, сколько оно стоило? — С таким телом носить одежду — преступление, — отзываюсь я. Вообще-то Мелона ничего, симпатичная. И старше меня всего на несколько лет, а ее болтливость — просто подарок за исключением некоторых моментов, когда хочется, чтобы она наконец заткнулась. Я толкаю ее на постель и наваливаюсь сверху, заставив пружины скрипнуть под нашим весом. — Сегодня нужно быстро, у меня ужин с Марко, а мне надо собраться… — шепчет она, зарываясь пальцами в мои волосы, пока я целую ее в шею. — Ты всегда выглядишь хорошо, особенно сейчас… Фокус в том, чтобы сделать голос пониже и дышать почаще. Тогда они верят моим словам. Я и сам почти начинаю верить. Впрочем, как я уже говорил, Мелона симпатичнее многих и не требует ничего такого, что заставило бы усомниться в ее адекватности. — Льстец, — хмыкает она и задыхается, когда я вхожу в нее плавным толчком. Ее тело скользит по шелковым простыням в такт моим движениям, и она обхватывает мои бедра ногами. Я прикрываю глаза, зная, что ей все равно, смотрю я на нее или нет. Мелона громко дышит, выгибается в пояснице. — Быстрее, — просит она. Я ускоряюсь, толчки становятся жестче, резче. Мелона не позволяет стону соскользнуть с губ, но впивается пальцами в мое предплечье, приподнимается, прижавшись ко мне грудью, а потом падает обратно на подушки. — Финник… — бормочет она, стирая капли пота со лба. — Ты стал охренительно хорош. — Много практики, — нахально улыбаюсь я. Края сознания касаются воспоминания о «занятиях», достаточно унизительных. И о первых разах, когда все тело сковывало от напряжения. Но теперь намного проще. Я привыкаю к этому, как привык ко всему прочему. Касаюсь ее щеки. Ее глаза влажные от слез, но плачет она не из-за меня. — В твоей душе кроется много тайн, раскрой мне одну. Она вздыхает. — И почему тебе недостаточно просто денег для своих трибутов? Как всем остальным. — Сама сказала, что я охренительно хорош, к тому же это было бы скучно, а я ненавижу скуку. И я не такой, как остальные. Мелона задумывается, потом вскидывает бровь и ухмыляется. — Знаешь Фрэнка Норри? — Министра финансов? — уточняю я. — Да, его. У него молодая жена, две любовницы, но он определенно слишком ненасытный… — Мелона делает паузу. — Он трахает свою безгласую служанку. В ее взгляде плещется презрение и насмешка. Такие отношения с безгласыми порицаются в обществе, даже слухи о подобном могут разрушить репутацию, ведь нормальный человек никогда не взглянет на раба, не то что не станет к нему прикасаться. — Откуда знаешь? — спрашиваю я. — Видела их, ему следует скрываться лучше, а тебе — поторопиться, иначе кто-то другой раскроет всем этот секрет раньше тебя. Я хмыкаю. Мне нет нужды распускать слухи, а министр финансов сейчас меня мало интересует. Тайны стоит держать при себе, чтобы использовать в нужный момент и получить выгоду посущественнее, чем несколько минут злорадства, пока все не переключатся на новую сенсацию. — Приятного ужина, — бросаю я после того, как Мелона переводит мне крупную сумму. Она отворачивается и включает телевизор. На секунду мне становится почти жаль ее, но потом я выхожу в коридор и больше не думаю о ней.       Я брожу по темным боковым лестницам вверх и вниз до тех пор, пока ноги не становятся тяжелыми. Возвращаться не хочется, хотя как ментор я, наверное, должен прилипнуть к экрану. Вместо этого я иду куда-то и толкаю первую попавшуюся дверь. За ней скрывается комната отдыха, освещенная только мягким сиянием лампочек на барных полках. Устроившись на диване, я закрываю глаза и выдыхаю, заставляя себя расслабиться. Мышцы спины и плеч отдают ноющей болью, и я, поморщившись, поворачиваюсь, чтобы приглушить это ощущение. Впитываю тишину этого места. Считаю до трех и пытаюсь преодолеть в голове абсолютную темноту, пытаясь очистить мысли, как учила Мэгз. Но эта придуманная чернота рвется, как старая бумага, а тревога, досада и мрачные чувства прорываются сквозь эти бреши. Злит, что покой не найти даже во сне, а ведь он так сильно мне нужен. Цокнув, включаю телевизор. Профи кружат вокруг дерева, на котором сидит трибут из Двенадцатого. — Спускайся! — Иди к нам, милый! Их смех напоминает тявканье шакалов. Я кривлюсь от этого сравнения. Это Мэгз виновата. Парень трясется и крепко держится за дерево. — Сейчас снимем его, — ухмыляется Марла и чиркает спичкой. А потом бросает ее в ствол дерева. Кора сначала дымится, тлеет. Пламя искрами расходится под ней, тихо потрескивает. Потом превращается в настоящий горячий огонь и вскидывается вверх. Трибут из Двенадцатого с криком бросается вниз, подальше от пламени, успевшего лизнуть его ноги. Он тяжело падает на землю, и Каин хватает его, со всей силы бьет молотом по голове. И еще несколько раз, пока мозги трибута не брызжут во все стороны. Гремит пушка. Рикки и Лорана уже нет. А Айса, отступив, тоже срывается с места. Марла бросает ей нож в спину, но попадает только в плечо и морщится от досады. Кадр меняется. Карла подходит к оставшимся припасам профи, перетащенным в храм, и, взяв две бутылки с водой себе, добавляет в остальные по несколько капель отвара из трав. Отравляет воду. Этим стоило заняться до того, как альянс распался. Потом она натирает яблоки, берет себе хлеб, вяленое мясо, сухари, в остальную еду тоже добавляет отраву. Закончив, поднимается на ноги, обходит храм. Ее взгляд скользит по огромной статуе Зевса, высеченной из мрамора и слоновой кости. Затем она разглядывает факелы, берет один и внимательно изучает символы на стене. Пальцы касаются скрещенных кипариса и нарцисса, двигаются ниже, к двузубцу. И слову «Смерть». Она идет дальше. Символ совы, ниже шлем и слово «Ум». Сандалии с крыльями, кадуцей и «Путь». Услышав шорох, Карла дергается и вслушивается. Возвращает факел на место и спешит убраться. Не замечает петлю на полу, та резко затягивается, обхватывая ее лодыжку. Веревка дергает ее вверх, и Карла падает, ударяясь затылком о плиты, а потом безвольно повисает вниз головой. Топор выскальзывает из петлицы и падает, пролетает в дюйме от ее лица, со звоном приземляется на пол. Пушка не гремит, но, когда профи вернутся, ей не выжить. За один день все, кто был ниже пятой строчки, выбыли из игры.       Когда я снова выхожу в коридор, небо за окном уже темное. Я быстро иду вперед и, задумавшись, налетаю на кого-то. — Эна? — удивляюсь я. — Будь осторожнее, Финник, — отвечает она, поправив одежду. — Мне жаль, что вы вылетели. Хотя у вас не было шансов. Ее брови приподнимаются, губы поджимаются, но она ничем больше не выражает чувств. — Я тебя обидел? — Для этого нужно что-то посерьезнее, чем сказать очевидную вещь, — фыркает она. Ее лицо холодное, как маска, равнодушное, безжизненное, словно ее выпили до дна, оставив только пару капель. — Надолго уезжаешь? — спрашиваю я. — А что, будешь скучать? Она бросает это и уходит, стуча каблуками по полу, оставляя меня разочарованным.       Мэгз сидит в гостиной перед экраном телевизора. Каин и Марла идут по Арене, явно не желая останавливаться на двух ударах пушки. Они все еще жаждут крови. — Остались только профи, — говорю я. — Девочка из Восьмого еще жива, — отвечает Мэгз. — Это не продлится долго. — Не списывай ее со счетов раньше времени, — Мэгз снова касается пальцами браслета. — Она напоминает мне кое-кого… Я смотрю на нее с любопытством. Взгляд Мэгз становится задумчивым и грустным, она погружается в воспоминания, а я вдруг догадываюсь. — Это вещь девушки, которая тоже была на Играх? Из Четвертого? Она умерла на Арене? — Нет, она победила, — отвечает Мэгз, удивив меня. — И что с ней теперь? — Уже ничего. Спокойной ночи, Финник. Мне хочется спросить ее еще раз, надавить, но я знаю, что не выйдет. Мэгз мне ничего не расскажет, пока сама этого не захочет. Со вздохом я ухожу к себе, забираюсь в постель.              Ночь, а точнее та ее часть, когда лежишь под одеялом и смотришь в темный потолок или наоборот закрываешь глаза, чтобы быстрее уснуть, наполнена ложью. Огромной ложью. В это время все лгут себе. Дают пустые обещания, которые потеряют силу с приходом утреннего тумана, или убеждают себя в том, что все будет хорошо. Человек лжет себе перед сном, чтобы крепче спать, ведь утром эта ложь забудется, чтобы вернуться вечером. Я ничем не отличаюсь от других. Засыпая, я уверяю себя, что кошмары мне сниться не будут. Я обещаю, что завтра начну по новой, что больше не буду страдать. Я говорю, что буду сильным, что буду сопротивляться. Я пытаюсь убедить себя в том, что могу жить с грехом, что это вовсе не грех, что у меня не было выбора. И лишь начав в это верить, я засыпаю и возвращаюсь на Арену. И снова понимаю, что ничего не было правдой. Кошмары вязкие, как болото. Приходится стараться, чтобы вырваться из них. И я думаю, что однажды у меня не получится.