Корабли погибают в шторм

      Каждый из нас должен определить для себя самого, что дозволено и что запретно — запретно для него. Можно никогда не делать ничего запрещенного и быть при этом большим негодяем. И точно также наоборот.

      Карла       Зная о приближающемся пире, я бы вооружилась до зубов, забралась в какой-нибудь бункер и играла в «дожить до рассвета», особенно учитывая, что большая часть блюд предназначена для профи. Но вот беда: ни оружия, ни уж тем более бункера здесь нет. И еще у меня нет обуви — это обидно и неудобно. Тетя Мэй говорила, что ходьба босиком по острым камням способствует очищению души и просветлению. — Хотя стоит отметить, что она была немного чокнутая. Думала, что за ней следят, — говорю я кунице так, словно и первую половину мысли произнесла вслух. — Стоп… Я оборачиваюсь вокруг своей оси, подняв палец вверх и будто ища камеры, корчу рожицу. — Представляешь, показалось, что меня снимают, — доверительно сообщаю я. Ладно, может, босые ноги и приведут меня к просветлению, но не раньше, чем к какой-нибудь болезни от переохлаждения. Достав бинты, в несколько слоев заматываю ступни. Не так удобно и надежно как в ботинках, но лучше, чем ничего. По крайней мере риск наступить на ржавый гвоздь и получить заражение крови чуть-чуть снизился. Ну, можно утешать себя этим. Ждать прихода профи или начала пира просто сидя на месте — слишком просто, слишком скучно. Вместо этого я решаю дойти до статуи и рассмотреть ее. Вообще почему вторая половина зала была закрыта? Значит, там есть что-то интересное. Ну или это ловушка. Сейчас узнаем. Дойдя до того места, где раньше стояла решетка, я осматриваюсь. Ничего подозрительного. Снова рассматриваю барельеф: на нем изображена девушка с пустыми глазами, за ее спиной стоит мужчина с мечом, острие которого прижимает к ее горлу, вокруг них развалины. Чуть дальше женщина со змеями вместо волос, потом женщина, превращающаяся в паука. Да что не так с их животными и насекомыми? Какая мерзость. Я делаю шаг вперед, и плита под ногами слегка проседает. Испугавшись, отскакиваю на другую плиту, а в то место, где я только что стояла, прилетает стрела. Глаза у меня едва не вываливаются из орбит. Озираюсь по сторонам, но никого нет. И вот тут я осознаю, что ловушки здесь все же есть. Взяв себя в руки, приседаю на корточки и внимательно оглядываюсь. Куница спокойно передвигается по плитам, значит, все дело в весе, в давлении на плиту. Плиты едва заметно отличаются по цвету. Я стою на более темной, вокруг есть посветлее, посерее и пожелтее. То есть всего четыре цвета. Та, со стрелой, была посветлее. А что будет, если я наступлю на ту, что пожелтее? Или посерее? Не уверена, что хочу проверять. Найдя нужную плиту, собираюсь с духом и перепрыгиваю на нее. Зажмуриваюсь. Ничего не происходит. Выдохнув, исследую пол дальше. Снова прыжок. Стараюсь запоминать свой маршрут, чтобы в случае необходимости не терять время на разглядывание плит. С каждым разом нужные оказываются все дальше друг от друга, но это было бы еще ничего, если бы они не становились меньше! Последняя плитка совсем крошечная, встать на нее можно только одной ногой. Я оборачиваюсь в нерешительности. Вот и надо мне было это? Скоро начнется пир, стоило сидеть у входа и побыстрее схватить то, что приготовили для меня, а не заниматься ерундой. Впрочем, в этом году пир будет у храма, а не у Рога, все оружие исчезло, а статуя, путь к которой выложен ловушками, стала доступна лишь сейчас. Наверное, в этом что-то есть. Выдохнув и примерившись, я отталкиваюсь и прыгаю на одну ногу, но удержать равновесие оказывается слишком сложно. Меня ведет в сторону, и я наступаю на светлую плитку, решив, что лучше стрела, чем что-то неизвестное. Плита опускается под моим весом, а я торопливо делаю рывок в перед, за моей спиной летят длинные острые дротики, и я падаю на пол, уклоняясь от них и не успев сгруппироваться. Из легких вышибает воздух, живот горит огнем. С трудом поднявшись, поджимаю ноги и сижу так, пока не прекращаю трястись от напряжения. Когда спокойствие ко мне возвращается, я приподнимаюсь. Статуя возвышается надо мной, огромная и величественная. Мужчина в греческой тоге восседает на троне. На возвышении, где размещена статуя, есть три барельефа с трех сторон, вдоль стены тоже тянется ряд изображений, но они покрыты трещинами и паутиной. Поэтому начинаю с тех, что у статуи. На первом барельефе бушующее море, конь с рыбьим хвостом и дельфин тянут колесницу с мужчиной, держащим трезубец. На скале за его спиной сидит какая-то тварь, длинными конечностями вытягивающая моряков с проплывающего мимо корабля. В трех конечностях на равном расстоянии друг от друга зияют дыры. Иду вперед, обходя статую. На втором барельефе молнии окружают мужчину со скипетром в руках, он стоит на вершине горы, над ним парит орел, в груди которого дыра, а у ног, очевидно, бога лежит эгида с изображенной на ней головой змеевласой женщины. Последний барельеф. Мужчина сидит на троне и указывает вперед двузубцем. И что у них за любовь к вилкам? Рядом на земле расположилась девушка с гранатом. На ее лице отпечаток вселенской тоски. Вокруг пляшут скелеты. С другой стороны от трона стоит трехглавый пес, раскрывающий пасть и скалящий зубы. Видимо, с медициной в Древней Греции было не очень, — прямо как в дистриктах — поэтому у двух голов отсутствует по зубу. Я рассматриваю остальные. Мужчина с виноградом, женщина с совой, юноша в колеснице… Количество барельефов соответствует количеству дистриктов. Раз девять из них потрескались и в пыли, может ли это означать, остались трибуты только из трех? А если учесть, что Клавдий Темплсмит сказал «дама и господа», то выходит, что это я и парни из Второго и Четвертого? Ну, мне кранты. Где, блин, это долбанное преимущество? Так, Карла, спокойно. Нужно подумать. Осталось три барельефа, это как-то связано с оставшимися трибутами. Как именно? Думай, думай… О! Я вспоминаю другие рисунки на стене. Скрещенные кипарис и нарцисс, а рядом двузубец. На моем манжете цветы, а у странного типа в руках вилка. И что? Я повелеваю оголодавшей армией? Это мое преимущество? — Эм… Мне нужно произнести заклинание и из земли вылезут трупаки, которые будут греметь костями, чтобы я ушла в мир иной с музыкой? Ну и херня эта ваша головоломка, — ворчу я. Разочарование обрушивается на меня с такой силой, что хочется плакать. Ну и ради чего старалась? Полный бред. — Ладно. Подожди меня здесь, хорошо? — говорю я кунице. — Я вернусь живой. Собравшись с духом, снова скачу по плиткам, чтобы успеть подобраться ко входу и затаиться. Прежде чем выбрать укрытие, выхожу из храма и набираю песка себе в карман. Когда небо начинает розоветь, из пола вырастает каменный стол, на котором лежат три предмета, спрятанные в чехлы. Для Второго, Четвертого и Восьмого дистриктов. Я выскакиваю из своего укрытия и хватаю тот, что предназначен для меня. По поляне уже бегут профи. Решив не дожидаться их, я убираюсь вглубь и прячусь за колонну, чтобы иметь хороший обзор. Расстегиваю чехол и достаю… Двузубец. Огромный и тяжеленный. — Как-то даже предсказуемо, — комментирую я. Надеюсь, что раз уж я разгадала бесполезную загадку, то настоящее оружие досталось только мне, а им — по деревянной дубинке. Нет, не по дубинке, а по тоненькой веточке и записке: «Счастливого дня смерти». Впрочем, это только мечты. Парень из Четверого, кажется, Лоран получет трезубец. — Эта дискриминация меня уже достала! Почему у профи даже на вилке зубчиков больше, — возмущаюсь я. Если уж уходить, то со скандалом. Так, Карла, никаких «уходить». Мы со всем справимся, мама будет жить, а Моне не придется работать на фабрике. Даже несмотря на то, что мое оружие выглядит так, а я едва могу его поднять. Тут трибут из Второго, Каин, достает свое. Это копье с изогнутым, словно молния, наконечником. Отлично. Второй у нас — тип, в честь которого возвели статую, Четвертый — повелевает водой, вот сюрприз, а я — какой-то хрен из-под горы. Что за несправедливость? Лоран запрыгивает на стол и, прокрутив трезубец в руках, пытается проткнуть Каина, но тот отражает удар. Они похожи на два смертоносных вихря, а я лишь могу надеяться, что они убьют друг друга. — Мы могли бы сперва найти девчонку, — усмехается Каин, когда его копье пронзает ногу Лорана. Эхо разносит их голоса по храму, с я задерживаю дыхание. — Сперва я убью тебя, урод. Ты ударил ее в спину, — выплевывает Лоран, спрыгивая на пол. Они кружатся в смертельном танце, а я медленно поднимаюсь и отступаю назад, чтобы держаться от них как можно дальше. — Тебя ударю в грудь, чтобы сопли не распускал. Они с рычанием бросаются друг на друга, а я чувствую, как начинает выскальзывать из рук двузубец. Пытаюсь перехватить поудобнее и случайно чиркаю стену. Противный скрежет привлекает внимание профи. Они поднимают головы, встречаясь со мной взглядами. — Какая неприятная встреча, — нервно улыбаюсь я. — Особенно для тебя, — ухмыляется Лоран и тут же вскрикивает от боли, потому что Каин бьет его в плечо своим копьем. Изогнутый наконечник разрывает плоть и застревает в теле. Я распахиваю глаза, когда Лоран делает рывок, снимаясь с копья и нанося себе еще больший урон. Кровь хлещет из раны, заливая пол, но профи не обращает на это внимания. Он бьет Каина в лицо, а я срываюсь с места и бегу прочь. — А ну стой! — кричит Лоран, резко потеряв человеческий облик. Каин не лучше. Они оба бегут за мной, но Каину проще, ведь он не поскальзывается на собственной крови. Мы добегаем до плит, и я прыгаю на темную. Это мой шанс. Однако, если я столкну Каина на плитку-ловушку, то Лоран все поймет. Хотя иметь дело с раненым профи легче, чем со здоровым. В теории. Я отскакиваю чуть дальше, заманивая Каина туда, где больше плит-ловушек разделяют безопасные. Нужно быть на расстоянии. Хватаю двузубец двумя руками и делаю выпад. Каин с легкостью отбивается, даже не пошатнувшись, а я едва не падаю от силы его удара по моему оружию. Дерьмо. Если буду прыгать дальше, он тоже может догадаться, надо расправиться с ним сейчас. — Плохо выглядишь, — бросаю я ему. — Впрочем, как и всегда. — Почему не бежишь дальше? — подозрительно спрашивает он, игнорируя мой укол. Его взгляд натыкается на стрелу и дротики. — Я не убегаю от маленьких проблем, — нахально смеюсь я. Лоран тоже приближается. Вашу мать! Стоп… Пусть кто-нибудь из них столкнет другого, раз у меня не выходит. — Так кого ты ударил в спину? Неужели его землячку? — тяну я. — Это как-то подло, не находишь? — А поворачиваться к врагу спиной — глупо, — отвечает Каин и поднимает копье, чтобы запустить им в меня. Наверняка надеется быстро вытащить из мертвого тела, а потом запустить в Лорана. — Она поверила, что мы в одной команде с тобой! — выкрикивает профи из Четвертого с такой злостью и болью, что по моей коже бегут мурашки. В отличие от меня и Каина, ему не плевать на того человека, с которым он приехал. — И я благодарен ей за то, что эта вера приблизила меня к победе, — отвечает Каин. Лоран в ярости делает выпад, едва задев Каина своим трезубцем. Тот отшатывается и сходит с плитки, наступает одной ногой на серую, другой — на светлую. Нечто с жужжанием проходит через тело Каина и отлегает к бассейну, а потом верхняя его половина съезжает с верхней и падает на пол. Ноги стоят еще несколько секунд, прежде чем тоже шмякнуться на плиты. Крови целое море, звук пушки заставляет меня вздрогнуть. Я смотрю на красные влажные плиты, тупо перевожу взгляд на дисковую пилу, разрезавшую Каина на две части. Тошнота едким комом встает в горле. Вдох-выдох, спокойно. Я медсестра, меня не должна пугать кровь. И я убийца, поэтому не должна бояться чужой смерти. — Ты знала, что здесь ловушки, — шипит Лоран. — Да, не жди, что буду раскаиваться, — отвечаю я. Смешно. Я что, должна была их предупредить? Ага, держите карман шире. — Лучше иди сюда по-хорошему. — По-хорошему? Нас осталось всего двое, ничего хорошего для одного из нас. Так что попробуй поймай меня! Я прыгаю по плитам в этот раз почти без труда, не обращая внимания на боль в теле. В голове лишь одна мысль: выжить, выжить, выжить. Один трибут отделяет меня от победы. Один шаг, и я победила. Не в Играх, на них мне плевать. В жизни. Лекарства для мамы, дом для всех нас, деньги, хорошая еда. Все это впервые оказалось так близко, слишком близко, чтобы упустить. Лоран следует за мной по пятам, и наконец мы оказываемся на безопасной территории у статуи. Он замахивается, но я уклоняюсь, и трезубец проходит в дюйме от моей головы. Я сосредотачиваюсь на каждом его вдохе, чтобы предугадать, когда он нанесет удар снова. Это единственная доступная мне стратегия. Лоран ранен, когда-нибудь он ослабеет. О своих травмах лучше не вспоминать. Я уворачиваюсь как могу, но один из зубцов все же протыкает мой бок, заставив захрипеть. Я прижимаю к ране пальцы, и они окрашиваются в красный. Я едва могу удерживать не то что свое оружие, но и собственное тело. Дышать больно и тяжело, ноги стали ватными. Я не могу, не могу… — Не тяни время, ты знаешь, это неизбежно, — говорит Лоран, а его удары становятся все более жесткими и быстрыми. Я натыкаюсь спиной на статую, и Лоран хмыкает, словно говоря: «Вот видишь, тебе конец». Он поднимает трезубец, замахивается, но я достаю песок из кармана и швыряю ему в глаза. Дернувшись, он ругается, пытаясь вернуть четкость зрения. Я сбегаю, несусь прочь, останавливаюсь с другой стороны статуи. И вдруг осознаю. Две дыры. Как раз для зубцов моего оружия. Я втыкаю двузубец в отверстия и со скрежетом проворачиваю. Раздается щелчок, но ничего! Ни потайной двери, ни дополнительного оружия. Я отчаянно тяну двузубец на себя, кляня себя за глупость, но тот прочно засел в камне. Это конец! — Ну все, тварь, сейчас ты сдохнешь! — орет Лоран, приближаясь ко мне. Я отступаю и, споткнувшись, лечу на землю. Выставленные назад локти пронзает боль, но это ничто по сравнению со смертью. Зажмурившись, я делаю попытку приподняться, но что-то капает мне на лицо, заставив открыть глаза. От утробного рычания моя душа уходит в пятки. Надо мной возвышается трехголовый пес, и именно его слюна падает мне на лицо. Лоран тоже в шоке и в ужасе, мое убийство резко отходит на второй план, потому что пес прыгает вперед, опрокидывает его на землю и начинает рвать на части. В оцепенении я неотрывно наблюдаю за ужасной расправой. Крики Лорана бьют по ушам, но я не могу зажать их руками. Бежать, нужно бежать… Тело не слушается. Внезапно переродок отступает, разворачивается и, взглянув на меня, уносится прочь, сотрясая землю. Лоран еще жив. Он хрипит и булькает кровью. Конечно, будет неинтересно, если его убьет переродок. Это должна сделать я. — Лоран, — шепчу я, рассматривая распоротый клыками живот. — По… пожалуйста, по-дойди… — просит он. — Передай мо… моей ма-ме… Что-то во мне словно ломается. Он последний. Он умирает. Я опускаюсь на колени рядом с ним, склоняюсь ниже, чтобы он сказал. Мне жаль, что… Ах! Из моего рта выплескивается кровь, тело вздрагивает. Я хватаюсь за его запястье, не давая пошевелить рукой, и опускаю взгляд. Из моего живота торчит трезубец. Сознание быстро мутнеет от боли. Дура, какая дура! — Я не сдохну один, тварь, — плюет он кровью мне в лицо. В ярости и отчаянии я вытягиваю свободную руку и запускаю в рану на его животе. Моя ладонь погружается в его плоть под громкие крики, я разрываю пальцами его внутренности, стиснув зубы, пока не слышу пушку. Тяжело дыша, стараюсь держать себя в сознании. Нельзя отключаться, чтобы не насадиться на трезубец еще сильнее. — Ошибаешься, — отвечаю я. Куница запрыгивает мне на колени, пока я разжимаю пальцы Лорана. Сделав это, я медленно опускаюсь на плиты, кашляя кровью. И отключаюсь. В полубреду я чувствую, как меня погружают в планолет. Вижу людей в белых халатах и пытаюсь дотянуться до одной женщины, потянувшейся за лежащей у меня на груди куницей. — Не забирайте ее, оставьте ее мне, — еле слышно прошу я. — Да мне плевать на вас обеих, заткнись, — цедит она, вырывая у меня зверька. А я снова проваливаюсь в темноту.