Корабли погибают в шторм

А почему бы ей не смеяться? Смеяться ведь лучше, чем плакать. Особенно, если и то и другое бесполезно.

      Финник       С детства я знаю одну непреложную истину: если ты упал в воду, то не барахтайся, как сумасшедший, и держи рот закрытым. Чтобы повысить шансы на выживание, нужно расслабиться, довериться воде и сосредоточиться на дыхании. Плавные движения и абсолютное спокойствие — вот залог выживания. На Арене я понял, что это знание помогает не утонуть не только в воде. В Капитолии это лишь подтвердилось. Расставить руки в стороны, лечь на спину и сделать глубокий вдох — и вот уже большинство проблем можно пережить.       Я поправляю лацканы пиджака и взъерошиваю волосы. Упираюсь руками в раковину и выдыхаю. Несправедливо, что я должен присутствовать лишь потому, что я слишком нравлюсь капитолийцам. Несправедливо, что я должен изображать веселье и легкую досаду из-за нашего поражения, ведь я не могу по-настоящему переживать, не могу воспринимать смерть своих трибутов близко к сердцу. Но, как говорится, справедливость мертва. Справедливость? Да кому она нужна! И в самом деле пора перестать раскисать. Рикки и Лоран меня раздражали, так что умерли и умерли. Ничего. Я ввинчу в себя эту мысль и примирюсь с ней. Нужно лишь еще пару минут. Но пора идти. Улыбнувшись или оскалившись своему отражению, касаюсь черной бабочки на шее. Жаль, что не галстук. Его можно было бы завязать в тысячу узлов, пока в один огромный Гордиев узел не связались мои нервы. И почему стилисты всегда заставляют меня носить бабочку? Считают, что из галстука легче сделать петлю? Под эти мысли я выхожу в коридор. Двери в зал уже открыты, поэтому я сразу занимаю свое место в первом ряду и с досадой вспоминаю, что Мэгз сегодня со мной не будет. Я останусь в Капитолии еще минимум на неделю, а она еще вчера уехала в Четвертый, чтобы выказать свое сочувствие родителям Рикки и Лорана. — О, Финник, вот ты где! — слышу мелодичный голос. Поворачиваю голову и вижу Амелию Далл. Ее темные волосы безупречно уложены, челка падает на черные блестящие глаза. Из-за этой самой челки она напоминает мне пони. Очень красивого и дорого пони. Рядом с ней я всегда немного теряюсь, как и все остальные мужчины. Вот и сейчас мое дыхание на миг замирает. — Привет, Амелия, — мягко произношу я в самой обольстительной манере и приглашаю ее занять место рядом. Ее пухлые губы изгибаются в усмешке: знак, что она принимает игру. — Не могу поверить, что там, — она указывает на сцену, — не один из твоих трибутов. Между прочим я потратила на них целое состояние, потому что ты был очень убедителен. А что в итоге? Я подаюсь вперед, сокращая расстояние между нами. Вдыхаю аромат ее вишневого лосьона для тела и пахнущего карамелью шампуня. — Думаю, я смогу возместить твои затраты, — тяну я низким, хрипловатым голосом. Ее глаза заволакивает дымкой, язык проходится по губам, а пальцы ласково касаются моей щеки. — И как же ты это сделаешь? — О, я знаю много способов, — ухмыляюсь я. — Наглец. Больше всего в Амелии мне нравится то, что она прекрасно осознает свою привлекательность, и то, что она никогда не станет за меня платить. С ней все добровольно, просто игра, разгоняющая скуку. Я для нее один из многих, ей плевать на Финника Одэйра — победителя Голодных Игр. И если что-то не срастется, то она быстро найдет мне замену. Это дает мне почувствовать себя человеком, ощутить свободу и получить наслаждение. Странно? Возможно. Свет становится приглушенным, а на сцене появляется широко улыбающийся Цезарь. Его наряд расшит крупными стразами, сияющими в свете прожекторов, но даже они не могут сравниться со сверканием его белоснежных зубов. — Дамы и господа! — восклицает он. — Сегодня мы собрались, чтобы увидеть лучшие моменты прошедших Игр и поговорить с победительницей! Ну, похлопайте те, кто удивлен исходом! Весь зал начинает аплодировать. Никто не ждал, что слабая и невзрачная, вздорная девчонка из дистрикта швей и портных вдруг вырвется из лап смерти. Едва ли кто-то здесь желал ее победы. Она ведь некрасивая, злая, чокнутая стерва. И я буду презирать ее до конца своих дней за то, как умер Лоран. Обида, ярость, досада, страх и боль вскипают во мне с новой силой, и мне ужасно хочется уйти из зала. Но я не могу и за это злюсь на эту девицу еще больше. — Ну что ж. Финал был непредсказуемым, но тем не менее… Приветствуем Карлу Глайд! Победительницу Шестьдесят Седьмых Голодных Игр! — провозглашает Цезарь. Проходит не меньше минуты, прежде чем Карла все же появляется на сцене. На ней белое платье в греческом стиле, край подола темно-красный, будто она случайно испачкала свой невинный, девственно-чистый наряд в крови. Ее стилистка постаралась на славу: с помощью прически и макияжа придала ей нежный вид, сделав почти миленькой. На плече у нее сидит куница, для которой в студии приготовили клетку. Но Карла явно не собирается соответствовать выбранному стилисткой образу или запирать своего единственного союзника. В ее взгляде читаются небрежение и холодная ненависть. Она опускается в кресло, подхватывая куницу на руки под умиленные вздохи, и закидывает ногу на ногу. Совсем тощая, как уличная кошка из бедного района. Не умеет нравиться, даже не старается. Словно ей абсолютно плевать на всех и каждого, словно она готова послать любого по одному из самых известных адресов. — Чу́дно выглядишь, — замечает Цезарь. — Да, я и сама в шоке, поэтому чудно́ здесь больше подойдет, — едко отзывается Карла, чем вызывает пару смешков в зале. — Познакомь нас со своей милой союзницей. Как ее зовут? — Куница. Куница по кличке Куница. Да, кажется, вполне в духе этой девчонки. — Что ж, давай сперва посмотрим Игры, — предлагает Цезарь. Кажется, собеседница его жутко раздражает. Тяжело вздохнув, мысленно готовлюсь два с половиной часа смотреть бойню с Карлой в главной роли и собираюсь держать лицо во время смерти Рикки и Лорана. Снова Жатва, Карла вызывается добровольцем и с полным равнодушием уклоняется от плачущей девочки, едва не ставшей трибутом. Ради чего она вызвалась? Или ради кого? Впрочем, какое мне дело? Вот она в своем ужасном наряде едет в колеснице рядом с парнем из своего дистрикта, вот получает свой жалкий балл за индивидуальный показ. Ее наряд для интервью вновь приковывает внимание своей дерзостью, ее ответы звучат прямо и остро. Фальшивка, думаю я. Придуманный образ, стратегия. Каждое слово сочится ядом, презрением к Капитолию, но на деле она так хорошо сыграла роль на Арене. Или показала свое истинное лицо. Карла наклоняет голову, глядя, как Люк подходит к профи в первый день. Он весь в крови после того, как убил двух дохляков с помощью мачете. — Ты очень смелый или беспросветно тупой? — хмыкает Марла. — О чем ты, милая? Мы ведь в одной лодке, — усмехается он. — Я убил парочку лишних. — А твоя подружка замочила одного из наших, — отвечает Лоран. — Ты говорил, что избавишься от нее первым делом. Как успехи? Люк бледнеет, ощутив враждебность, но быстро натягивает на лицо кривую улыбку, покрепче хватая свое оружие. — Я убью ее и очень медленно, чтобы она поплати… Окончание слова выливается из его рта темной кровью. Люк опускает голову, глядя на меч, пронзивший его и торчащий из живота. Каин упирается ботинком ему в спину и толкает, грубо и небрежно снимая с лезвия. — Не хотел слушать блеяние этого идиота, надеюсь, никто не против. Ответом ему становится смех. Карла лишь дергает бровью, словно получила ответ на не слишком интересный вопрос. Смерть парня ее совсем не тронула, не вызвала в ней никаких чувств. Стоит отдать этой девчонке должное: в течение всех Игр она точно знала, что хочет победить. Ни единой лишней эмоции. По крайней мере, так кажется со стороны. — Она могла бы стать отличным профи, — произносит Амелия. — И почему я раньше не замечала? — Потому что ей слишком часто везло, — отвечает капитолиец со второго ряда. — Или это было не простое везение, а помощь от распорядителей. — Стали бы они ей помогать, — фыркаю я. — Вряд ли ей под силу их купить. — Может, она кому-то из них приглянулась? — присоединяется к разговору еще один. — Кому-то, у кого нет вкуса. Капитолийцы начинают смеяться, а их брезгливость на лицах словно говорит: «Ну кто взглянет на такую дурнушку?» Я тоже улыбаюсь уголком рта, но к горлу вдруг подступает тошнота. Я не позволяю этому чувству мною завладеть. Нет, сейчас нужно сосредоточиться на презрении к той, что убила одного из моих ребят. Именно это выражение должно быть на моем лице, если я вдруг окажусь на экранах. Именно его хотят увидеть родители Лорана и все остальные в Четвертом. Я заставляю себя смотреть, когда умирает Рикки, и испытываю мрачное удовольствие, когда Каин получает по заслугам. Но едва могу усидеть на месте, когда Цербер разрывает тело Лорана, когда Карла склоняется над ним, чтобы перерезать сонную артерию, когда кашляет кровью, проткнутая трезубцем. Пальцы начинает покалывать, меня подташнивает, и я лучше, чем когда-либо понимаю слова Мэгз: «Быть на Арене — одно. Быть по эту сторону экрана — совсем другое. Здесь всегда больнее». Иллюзия возможностей, ложная надежда. А правда в том, что я бессилен, ни на что не могу повлиять. Я кидаю на Карлу яростный взгляд, но ее лицо не меняется. Спокойное, почти скучающее, безразличное. — Да, это было нечто! Очень яркие Игры. Скажи, Карла, как ты думаешь, что будет чувствовать твоя семья, когда ты вернешься? — спрашивает Цезарь. — Надеюсь, они будут настолько рады, что я выжила, что не станут задумываться об остальном, — говорит Карла, приподнимая уголок губ. — Об остальном? — уточняет Цезарь. Она приподнимает бровь, и ее молчание становится даже большей дерзостью, чем любые слова. И я понимаю: она не просто терпеть не может дураков, она видит их повсюду. — Карла, — продолжает Цезарь, прочистив горло. — О чем ты думала во время встречи с Немейским львом? — О том, что из него получилась бы прекрасная шуба. По залу раскатывается смех. Одна фраза, и девчонка уже стала в разы популярнее. — Как тебе удалось разгадать загадку Арены? — понижает голос Цезарь. — Кажется, ты не очень знакома с мифами Древней Греции. На экранах появляется сосредоточенное лицо Командора. Его светлые глаза смотрят вперед с ледяной решимостью, способной напугать кого угодно. — Ну, дело в том, что я умная, — отвечает Карла, вскинув подбородок и улыбнувшись. Я хмыкаю, но тут же себя одергиваю. И почему она такая… умная. — Карла, скажи, какой твой любимый момент Игр? Все притихают, желая услышать ответ. Карла обводит зал задумчивым взглядом, ни на ком не останавливаясь. А потом вдруг начинает смеяться. Ее смех разливается вокруг, разбивая тишину. Я чувствую, как по коже бегут мурашки, и неприязнь медленно начинает угасать, а на ее место приходит нечто совсем иное. — Да она совсем чокнутая, — говорят капитолийцы рядом со мной. А я думаю, что иногда приходиться смеяться, чтобы не плакать. Особенно когда слезы еще бессмысленнее смеха. — Прошу прощения, как вспомнила о любимом моменте, так счастье и переполнило. Мой любимый момент в Играх — это когда они закончились, — заявляет Карла, прищурившись. — Потому что я стала победителем, конечно, — добавляет она.       Я выскальзываю из зала сразу, как заканчивается интервью. Хочется уйти к себе или побродить по коридорам в одиночестве. Тем более что вечером нужно будет сопровождать Карен Мейвис на благотворительный вечер, который наверняка перейдет в ночь. Передернув плечами, вдруг останавливаюсь у двери в гримерную. Стоит уйти, проветрить голову, избавиться от легкой хандры и стать самим собой. Это ведь первый год в качестве ментора, но будет таких еще очень много… Но мои пальцы ложатся на ручку двери, медленно нажимая. Карла сидит на стуле перед зеркалом с включенными лампочками. Я оглядываюсь в поисках куницы Куницы, но той не видать. — Привет, победительница, — говорю я громко. Плечи Карлы напрягаются, но она не позволяет себе вздрогнуть. Оборачивается нарочито медленно, создавая видимость расслабленности. — Привет, Финник, — отвечает она, положив локоть на спинку стула. Я прислоняюсь к стене и скрещиваю руки на груди, скольжу по Карле долгим нахальным взглядом, но ее не проймешь. — Милое платье. — Милая бабочка, — отвечает она. Фыркнув, я снимаю ее с шеи и бросаю ее на пол. — Ну я, пожалуй, останусь в платье, несмотря на то, что оно тебе не нравится. — О, моя бабочка тебе не нравится, и поэтому ты назвала ее милой? Я-то решил, что ты от нее в восторге. — Будь это в самом деле так, ты бы на нее еще и наступил, — хмыкает Карла. Я стараюсь что-нибудь придумать, но мозг отказывается функционировать должным образом. Поэтому я лишь говорю: — Поздравляю с победой. От этих слов в воздухе повисает напряжение, электрическими разрядами покалывающее кожу. Повинуясь внутреннему порыву, я делаю несколько шагов вперед и тоже берусь за спинку стула, нависая над Карлой. Она не отшатывается. Вскидывает голову, смело смотря на меня. Кажется, вся ее жизнь — бросание вызовов. Готовность проломить стену головой и снести любые преграды. — Мне жаль, если его смерть причинила тебе боль, — ее тихий голос проникает мне под кожу. — Наверняка ты хотел, чтобы один из них выжил. Но я тоже хотела жить, за это извиняться не стану. Ты ведь и сам знаешь, какова цена победы. — Ты заплатила лишь одну сотую. Остальное придется выплачивать всю жизнь. Зачем ты вызвалась тогда добровольцем? — Хочешь, чтобы я тебе все свои секреты рассказала, Финник Одэйр? Этим вопросом она бьет меня под дых. Я заглядываю в ее глаза, но в них нет насмешки или издевки. Скорее бесконечная ирония, не имеющая лично ко мне никакого отношения. — Поздравляю с победой, Карла Глайд, — шепчу я, наклонившись ниже. Теперь мне почему-то намного легче. Понемногу я становлюсь собой, а тоскливая побитая собака, которую все так и норовят пнуть, уходит прочь. Дверь открывается, и я медленно выпрямляюсь. На пороге стоит Элайя. Она окидывает нас взглядом, но вовсе не кажется удивленной, смущенной и какие там еще есть похожие прилагательные. — Ну все, голубки, прощайтесь. Карла, надо идти. — Увидимся завтра, победительница, — усмехаюсь я и поворачиваюсь к выходу, решив, что последнее слово за мной. Наивно. — Ты меня точно увидишь, — бросает Карла. А вот я постараюсь не забыть, что ты есть где-то в толпе. Так она могла закончить, и непророненные слова насмешливо зазвенели у меня в ушах. Стерва. С таким характером неудивительно, что она никому не нравится…       Благотворительный вечер устроили с большим размахом. Зал заставлен столами со всевозможными яствами и коктейлями. Безгласые официанты разносят вино и шампанское, и Карен берет бокал за бокалом. Сперва я трусь рядом, держа руку у нее на пояснице, но потом отхожу все дальше, включаясь в разные беседы. Я человек многих талантов, и один из них — собирать сплетни и делиться ими. Всегда интересно узнавать про чужие скандалы, измены и проблемы. Мариса Лодж арендовала платье победительницы 25-х Игр, хранившееся в музее, отчаянно пыталась под него похудеть, но швы на нем все же разошлись. Верон Касл перешел на другую сторону спектора, заявив, что именно новая жена помогла ему понять, что голубой лучше розового. Эта новая жена сожгла все его вещи. А Джемма Капер, ведущая утреннюю программу аэробики на телевидении, оказывается, сделала липосакцию. — О, вот ты где, Финник, — пьяно тянет Карен, и ее ведет в сторону. Я с сожалением понимаю, что обсуждение того, поставила ли Микки Аронишьян себе импланты в ягодицы, придется пропустить. Я подхватываю Карен и, поставив стакан с пуншем, иду с ней к выходу. Я и сам немного пьян, но только самую малость. Мы поднимаемся в ее номер, и Карен сбрасывает туфли, едва не падая. — Рздвай-ся! Я пкжу тебе небо в ал… мазах! — она цепляется за меня, но, упав на кровать, тут же вырубается. Да, не стоит так напиваться, если не хочешь провести долгую ночь. Впрочем, я совсем не возражаю. Мой взгляд блуждает по номеру и натыкается на телефон. Алкоголь в крови подталкивает к быстрому принятию решения. Взяв трубку, делаю заказ и улыбаюсь. Жаль, что не смогу увидеть реакции на подарок. Остается только представлять. Быстро написав сладенькую записку для Карен, оставляю ее на столе и ухожу к себе. Иду по лестнице пешком, скинув пиджак и сунув руки в карманы. Отчего-то в душе легко и светло. И кажется, что молодость никогда не закончится. А черная полоса вот-вот подойдет к концу. И что никакой шторм не сможет смыть и утопить меня, как бы ни хлестали волны. Я не могу сдержать смех, он рвется из самого сердца. Ведь иногда мы смеемся, чтобы не плакать. Хотя в такие моменты и смех, и слезы абсолютно бесполезны.