Корабли погибают в шторм

Стрела, посланная тобой в другого, облетит земной шар и вонзится тебе в спину.

      Карла       Я резко просыпаюсь от чужого присутствия рядом. Открыв глаза, вижу безгласую, оставляющую что-то на столе, и успокаиваюсь. Притворяюсь спящей, чтобы не пришлось ничего ей говорить. Эти несчастные искалеченные слуги вызывают у меня дрожь ужаса и вечное чувство вины, а мне это вовсе не нравится. Когда она уходит, я отбрасываю одеяло и подхожу посмотреть на то, что она принесла. На столе лежит перевязанная шоколадного цвета бантом коробка с кубиками сахара. И записка. «Пусть твоя победа будет сладкой настолько долго, насколько это возможно». Без подписи, но разве она нужна? — Финник Одэйр, — произношу я. Его имя и само как сахар. О, Карла! О чем ты только думаешь? Закатив глаза, складываю записку, чтобы никто больше ее не прочитал. Надо бы выбросить, да рука не поднимается. Да, глупо. Знаю. Ну ладно, можно же иногда позволить себе побыть странной? Больше я не усну, поэтому заправляю постель и отправляюсь в душ. За последние два дня Элайя принесла мне столько новой одежды и разных банок, что и не сосчитать. Прежде чем отправляться мыть голову, нужно на полчаса нанести кокосовое масло на всю длину и особенно на концы, а в шампунь необходимо добавлять специальные витамины из ампул, затем еще целый час ходить с маской для волос. Для сушки и укладки существует целое море разных спреев. Это я уже молчу про кожу. Ночные и дневные крема, пилинги, скрабы и очищающие пенки, патчи под глаза и бальзамы для губ. Теперь чтобы собраться нужно минимум полдня, а до всего этого, когда я жила в Восьмом, я использовала только хозяйственное мыло и старалась вымыться побыстрее, пока не закончилась горячая вода и не начали ломиться в дверь. Как же все переменилось в моей жизни. И все-таки эти склянки и новая одежда отлично помогают не думать о чем-то более важном и менее приятном. Я быстро учусь всем этим пользоваться и предвкушаю, как привезу это сестре. Мона и так красива, но с дополнительным уходом станет совсем неотразимой. И маме тоже пойдут крема на пользу. Заколов волосы, переодеваюсь в темно-синий спортивный костюм и выхожу в зал, чтобы заняться йогой. Этому меня тоже научила Элайя. Упражнения помогают избавиться от боли в мышцах, но я преследую и другую цель: хочу сильное, выносливое тело. Арена показала мне, насколько я слаба. Мне это не нравится. Я должна быть сильной, чтобы верно использовать главный ресурс — деньги. Перетекая из одной позы в другую, я продолжаю предаваться мечтам о возвращении домой. Уже завтра я увижу Мону и маму! Мы переедем в новый дом, мама будет здорова, а я… Тут мои мысли заходят в тупик. Внутри меня зарождается неясная идея, от которой захватывает дух, но я не до конца понимаю, с чем именно она связана и как превратить ее в цель. Одно я знаю точно, она станет смыслом моей жизни, как только я смогу ее оформить.       К моменту, когда приходит Элайя, я успеваю полностью привести себя в порядок и, что самое главное, позавтракать. Потом меня одевают в черное платье с тугим корсетом, турнюром и высоким воротником. Волосы закручивают в мелкие кудри и закалывают, шею украшают ниткой жемчуга. В этом наряде я едва могу дышать. — В этом платье ты выглядишь как настоящая королева, — говорит Элайя. — В похожем ходила Елизавета Тюдор. — Понятия не имею, кто это, но не удивлюсь, если и умерла она тоже в этом платье. — Не ворчи, не то зашнурую корсет еще туже, чтобы ты не могла говорить. Какая действенная угроза. Я тут же умолкаю. Неся, или точнее волоча, за собой длинный подол, я выхожу в гостиную, где сидят Вуф и Сесилия. В последние дни я старалась с ними не пересекаться. Они стали со мной слишком осторожными, а во взгляде читается сочувствие, понимание и, что хуже всего, надежда на мою человечность, на мое сострадание. Вот только я абсолютно пустая. Ни вины, ни сожалений. Словно сухой глиняный сосуд, в котором давно не было воды. И даже если бы я попыталась отыскать в себе то, чего они от меня ждут… Чего нет, тому неоткуда взяться. Все вместе мы выходим в коридор и входим в лифт, на котором приезжает Мирая. Ее лицо недовольное, как и всегда. И все же она выдавливает улыбку при виде меня. — Главное держись уверенно, как и подобает победительнице, — наставляет она, когда кабина с мягким толчком останавливается. Я фыркаю. Нашла, кого учить.       Зал снова полон. Клавдий Темплсмит объявляет церемонию коронации открытой, и я медленно поднимаюсь на возвышение, где стоит мой «трон». Как и подобает победительнице. Я опускаюсь на него, равнодушно изучая корону, лежащую на красной бархатной подушечке. Это все кажется таким нелепым и постановочным, что на какой-то миг я теряю связь с реальностью. Но это ощущение быстро проходит, когда в первом ряду я замечаю Финника. Лицо отсюда видно не очень хорошо, но я знаю: он ухмыляется. В ответ на это я подмигиваю, надеясь, что он угадает это действие. Интересно, как сейчас мама? Наверное, стоит рядом с Моной, слегка дрожа от волнения. На душе теплеет при мысли о них. Мои любимые люди. Уже завтра я снова их увижу. Уже завтра. На возвышение поднимается президент Сноу и, окатив меня холодным взглядом, который меня не трогает, подходит к микрофону. — Дамы и господа, я благодарен всем, кто присутствует сегодня в зале или смотрит церемонию по телевизору. Как вы знаете, Голодные Игры — это не просто шоу, это залог мира и процветания. Каждый год дистрикты отправляют по двое трибутов, которые сражаются за победу. Их жизни — это цена, которую мы платим во имя безопасности и гармонии. И победитель, оставшийся в живых, — яркий символ надежды на светлое будущее Панема. Сегодня этим символом стала Карла Глайд из Восьмого дистрикта. Все вскакивают со своих мест, громко аплодируя. Еще вчера эти люди признались, что не ждали моей победы, а сейчас скандируют мое имя, как будто я не убила пару противников, а спасла из огня их котят. Неудивительно, что Сноу стал президентом и сидит в своем кресле уже столько лет. Язык у него подвешен, и впаривать чушь он умеет с очень серьезным лицом. Сноу берет корону и подходит ко мне, возлагая ее на мою голову. Она кажется мне очень легкой, словно сделана из пластика, но все равно хочется ее стряхнуть. — Вы ходите по тонкой грани, мисс Глайд. Смотрите, как бы Вам не упасть, — тихо говорит президент. Его глаза похожи на два куска льда. Такие же холодные и бесцветные. Его дыхание пахнет кровью, а в чертах скрывается угроза. С ним опасно связываться, он не знает жалости. Он кровавый президент Панема. — Я всегда поднимаюсь, меня не пугают падения, — отвечаю я. Да, Карла, молодец. Нельзя связываться, а сама провоцируешь. Отлично, теперь надо попросить Мираю составить со мной завещание. — Это лишь потому, что Вы еще не знаете боли от настоящего падения. Как и не знаете горечи утраты. Но скоро узнаете, и Ваш мир перевернется. Я вскидываю подбородок, глядя прямо в его глаза. Во мне вспыхивает обжигающая ярость, и любые проблески страха исчезают. Но Сноу не смотрит. Я для него всего лишь маленькая вошь, которую легко утопить в керосине. Он отходит в сторону, и я улыбаюсь на камеру, машу рукой. Судя по тому, как хорошо я притворяюсь, из меня бы тоже вышел отличный политик.       Я не могу унять беспокойства всю дорогу домой. Поезд бесшумно несется по рельсам, за окном проносится исчезающий за горизонтом Капитолий, а слова Сноу все не идут у меня из головы. Угроза? Предупреждение? Да пошел бы он в задницу, старый хрыч. Теперь мы сможем переехать в хороший дом и оплатить маме лечение, это главное. Я привезу Моне кучу косметики, ей больше не придется ходить на фабрику, жизнь наладится. У нас все будет отлично. Сев на постель, я достаю блокнот и делаю эскизы, вдохновленные Ареной. Древнегреческая тога и колье с серебристыми молниями, крылатые сандалии, золотое платье и плащ — образ Немейского льва. Сине-зеленый переливающийся комбинезон, как чешуя Лернейской гидры. Металлические серьги-перья. Идеи вспыхивают в моей голове так быстро, что я едва успеваю переносить их на бумагу, перелистывая страницу за страницей. Ночь пролетает для меня без сна, и я даже не сразу понимаю, что поезд остановился. Сердце пропускает удар. Сунув блокнот в сумку, я поднимаюсь и выхожу из купе. — Мы приехали? — спрашиваю я у Сесилии, идущей мне навстречу. — Да. Ты готова? В ее голосе проскальзывает тревога. Я выглядываю в окно и вижу десятки камер, а еще сотни или тысячи людей. Где-то там моя семья. — Готова, идем! Сесилия кивает. Она не говорит о трудностях или о чем-то подобном, не обещает поддержки. И в ее глазах нет разочарования. Только прежняя отстраненность и смертельная усталость. Вуф, появившийся рядом, мягко касается моего плеча, ожидая, пока миротворцы откроют дверь. И вот на меня обрушиваются голоса толпы, ветер с воем налетает, тщетно пытаясь втолкнуть нас обратно в вагон. Я выскакиваю на платформу и сразу нахожу в первом ряду Мону. Не думаю ни о камерах, ни о людях вокруг. Я бегу к ней, и ее пропускают ко мне. Обнимаю ее, едва сдерживая слезы. До этого момента я даже не осознавала, что настолько скучала. — Лу, — хрипло шепчет она. — Ты покрасила волосы? — спрашиваю я, удивленно пропуская сквозь пальцы осветленные пряди. Чуть отстранившись, заглядываю ей в лицо, и мне кажется, что прошел не месяц, а целый век. Она совсем другая, взрослая Мона. И в ее взгляде плещется столько боли и тревоги, что мне становится плохо. — А где мама? — я оглядываюсь. К нам подходит Итан и кладет руку Моне на плечо. Я озадаченно смотрю на то, как его пальцы слегка сминают одежду моей сестры. И вдруг все понимаю. — Она умерла еще за несколько дней до того, как закончились Игры, — наконец шепчет Мона, но я разбираю каждое слово. Я смотрю на Итана в нелепой надежде, что он скажет: это просто шутка. Но он сурово молчит. И это молчание означает одно: все было зря. Напрасные смерти, бессмысленная боль. Я проделала тернистый путь, изрезав всю кожу о колючки, чтобы прийти ни к чему. Улыбнувшись, машу камерам, отправляю воздушный поцелуй, а потом движением головы указываю Моне и Итану вперед. Нам нужно уйти. В тишине мы идем к машине, Вуф и Сесилия следуют за нами. Забравшись в салон, едем в Деревню Победителей, где нас ждет новый дом. Новый дом, в который мама никогда не ступит. Кажется, это называют кармой. Я готова была сжечь весь мир ради нее, но она тоже погибла в этом огне, оставив мне только пепел. Я не смотрю на Мону, она тоже старательно отворачивается. Наконец машина останавливается, мы выходим. — Итан помог с вещами, но я еще ничего не разобрала, — предупреждает Мона. Дом кажется холодным и бездушным. В прихожей стоит несколько коробок. У нас было не так уж много вещей. Миротворцы помогают внести мои сумки, оставляют их так же на пороге. — Мне пора в больницу, — говорит Итан как-то вопросительно. Словно готов прогулять работу, если Моне это нужно. — До завтра, — отвечает она. Мы останемся вдвоем, неловко переминаясь с ноги на ногу. — Ты переоденься с дороги и спускайся, я приготовлю поесть, хорошо? — предлагает она. — Комнату занимай любую, я еще на втором этаже даже не была. — Ладно. Поднимаюсь по лестнице, считая ступеньки. Рассматриваю картины на стенах. Цветы да горы, как мило. Светлые стены, деревянные перила. Столько пространства, столько места. Щелкаю выключателем, разгоняя серость. Прохожу по коридору, толкаю первую попавшуюся дверь. Стол, шкаф, кровать, ковер, еще одна дверь, наверное, в ванную. Опускаюсь на постель, тщетно пытаясь вспомнить, для чего сюда пришла. За окном воет ветер и тоскливо бьется в стекло. И почему так холодно? Я вроде не умерла, а все равно оказалась в склепе. Поднимаюсь и иду к выходу. Мона на кухне жарит яичницу. Заслышав мои шаги, оборачивается и удивленно разглядывает меня, но не комментирует. А, точно. Я же должна была переодеться. — Очень большой дом, — говорю я. — Точно. — И холодный. — Точно. — Разожгу камин? — Ага. Кивнув, подхожу к камину и закидываю в него дрова. Тут же рядом находятся спички. Чиркаю одной и бросаю на деревяшки. Пламя, похрустывая, разгорается, и я зачарованно смотрю на него, грея руки. Мона ставит тарелки на стол и со скрипом отодвигает стул. Повернув голову, разглядываю ее. Красивая, как и всегда. Пусть даже волосы покрасила. И подстригла. — Забыла сказать. Я рада, что ты вернулась, — говорит она. — Я тоже. Поднявшись, подхожу к ней и сажусь рядом. Знаю, что напряжение не уйдет, пока мы не обсудим единственную важную тему. — Как она умерла? — Ей было хуже, чем мы думали. Когда ты уехала, она перестала скрывать свое состояние. Увядала на глазах, а однажды ночью ее сердце остановилось. Я сжимаю вилку до побелевших костяшек. Стоило украсть лекарства. Стоило быть внимательнее. А теперь слишком поздно. — Ей было уже не помочь, Лу. Но ты сделала все, что могла. Она умерла, зная, что ты рискнула своей жизнью из любви к ней. — Какое теперь это имеет значение? — Для меня большое, — отвечает Мона и касается моей руки. — Спасибо, что ты здесь. — И тебе спасибо. Мы снова молчим, только звон вилок нарушает тишину, уже не такую гнетущую. Яичница подгорела и пересолена. Надеюсь, после капитолийских яств мой желудок не стал слишком привередливым. Обниматься с унитазом, пусть теперь и с личным и чистым, как-то не очень хочется. От огня становится теплее. — Я говорила, что теперь работаю медсестрой? — сообщает Мона, запивая еду водой. — Ты? — удивляюсь я. Моя сестра, которая так боялась иголок, теперь делает уколы. Может, я все еще в больнице Капитолия, и это сон под морфлингом? Нет, во сне не бывает такой отвратительной еды. — Да, больше не падаю в обморок. — И давно? — С тех пор, как ты уехала. Место освободилось, и я решила его занять. Раз уж ты рисковала на Арене, я не могла позволить себе дрожать при виде крови и ран. А мама больше была не в силах работать. Я роняю вилку. Мона заламывает пальцы. Осознание того, что мамы больше нет, все никак не наступает в полной мере. — Я уберу, — вызываюсь я и хватаю тарелки. — Спасибо за еду.       Остаток дня мы разбираем коробки и раскладываем вещи. Над мамиными долго думаем. Повесить в шкаф или убрать в кладовую? В итоге решаем не притворяться, что однажды она воскреснет и придет за своим поношенным платьем. Все. Она умерла. Я решительно ставлю коробку на верхнюю полку и закрываю дверь. Как в кладовку, так и в свое сердце. — Папа приходил после ее смерти, но я не смогла с ним поговорить, — задумчиво сообщает Мона. — Я тоже не стану. — Хорошо. Мы ставим старые чашки рядом с красивыми новыми, кладем вилки и ложки в специальный ящик. То, о чем я мечтала. То, что не приносит радости. — Кстати, я привезла тебе кое-что. Я достаю крема, помады, духи и румяна. Мона улыбается и обнимает меня, осыпая благодарностями. Но я знаю ее слишком хорошо. — Не пользуйся только для того, чтобы меня порадовать, — прошу я. Прежняя Мона была бы на седьмом небе от счастья. Но той Моны больше нет. — Буду пользоваться до тех пор, пока не начну радоваться сама, — обещает она.       Когда я встаю рано утром, Моны уже нет. На кухонном столе лежит записка с кратким пояснением, как найти мамину могилу. Одевшись потеплее, я отправляюсь на кладбище. Небо темное из-за туч, вот-вот польет дождь. Я ускоряю шаг и опускаю голову, заметив знакомые вереницы бесцветных работников фабрик. Впервые за всю жизнь я отчетливо ощущаю свой дистрикт. Серый, мрачный, холодный, продуваемый всеми ветрами. Дистрикт, где люди работают по четырнадцать часов в день и не могут позволить себе лекарства. А я при этом символ надежды на светлое будущее. Я отмахивалась от всего, что мешало дойти к цели. Но главной помехой оказалось абсолютное равнодушие Капитолия. Мы лишь рабы, которые обеспечивают роскошные столичные вечеринки. А капитолийцы в свою очередь не хотят позаботиться о том, чтобы хоть немного улучшить наш уровень жизни. От бессильной злобы я останавливаюсь. Хочется кричать. Но голоса нет. Вот ведь ирония. Начинается дождь. Мое раздражение лишь усиливается. Стоило поесть перед выходом, чтобы было проще переносить все это. Я морщусь. Какой изнеженной меня сделали Игры, вот же гадость. Поскальзываясь на размокших тропинках, все-таки добираюсь до маминой могилы. Мона потратилась на деревянный столб, где умелая рука мастера вырезала имя и годы жизни. Наверняка пришлось отдать очень много денег, а ведь она тогда даже не знала, вернусь ли я обратно. Провожу пальцами по последней дате, в палец впивается заноза. Цокнув, вытаскиваю ее и смотрю на капельку крови. — Знала бы ты, как сильно я злюсь на тебя, мама. Если бы ты говорила правду… — я замолкаю. Винить ее за мои решения. Очень глупо. Я сама выбрала свой путь. — Но ты не сказала мне после того, как я вызвалась. Не сказала, что не сможешь дождаться. Ты дала мне надежду, и я выжила. Спасибо. Голос срывается, и по щеке, смешиваясь с дождем, ползет единственная слеза. Не только из-за тоски по маме, но из-за чувства вины перед теми, кто умер на Арене, перед их семьями. Я хотела выложить из трупов дорогу к собственному счастью. Так не бывает. Мой нож, заготовленный для другого, вонзился мне же в спину. Что ж, справедливо. — Наверное, я не такой человек, каким ты надеялась меня вырастить. Не добрая, не сострадающая, не честная. Я сталкиваю со своего пути тех, кто мне мешает. И почти никогда не испытываю сожалений. Я ведь не рассказывала как попала в больницу? На стажировке нас было двое, и у той девчонки было больше шансов. Тогда я подбросила ей в сумку дешевые медикаменты и позаботилась, чтобы их нашли. Доктор Сцилла отхлестала ее по спине до костей, а я просто смотрела. Не вмешивалась. Теперь ты можешь меня презирать, — говорю я тверже. — Но я стану лучше. Я сделаю все, что в моих силах, чтобы никому больше не приходилось становиться такой, как я, ради выживания. Это не обещание, это клятва. Наклонившись, целую мокрое дерево, где вырезаны буквы ее имени. Дождь усиливается, вся моя одежда мокрая и в грязи. Но идти становится легче, ведь у меня появилась новая цель. Что ж, Сноу, теперь я точно знаю, что готова пройти по грани. Но сперва приготовлю оладьи для Моны и сделаю все, чтобы она была счастливой.