Корабли погибают в шторм

В твоих венах течет кровь? Она прольется!

      Карла       Морозный воздух пощипывает кожу, ноги скользят по тонкой корке льда, но я продолжаю бежать вперед, размеренно двигая руками. На ходу расстегиваю куртку, чтобы не вспотеть слишком сильно. На холоде это приведет только к пневмонии. Из темноты расплывчатым силуэтом выступает высокий заброшенный дом. Провалы окон смотрят грустно, снег поблескивает на подоконниках, как слезы. Добежав до ржавой пожарной лестницы, начинаю быстро взбираться по ступеням. Крепления дрожат и стонут, протестуя против того, что я побеспокоила их сон. Не обращая на них внимания, поднимаюсь выше и выше, пока не оказываюсь на последнем этаже. Здесь мой импровизированный спортзал. В коридоре между стенами вбита перекладина турника, на полу лежит чистая плотная ткань, рядом с ней стоят бутылки с замерзшей водой. Я прихожу сюда почти каждый день, точнее каждое утро. И тренируюсь до тех пор, пока ноги и руки не начинают дрожать. Скинув куртку на пол, подпрыгиваю и цепляюсь за перекладину. Медленно подтягиваюсь первый раз. Мышцы отзываются ноющей болью. Все еще сложно, но не так, как раньше, три месяца назад, когда я и могла только болтаться здесь, как червяк на леске. Ледяной металл обжигает ладони, но я терплю, стиснув зубы. Считаю про себя. Нужно сделать хотя бы десять. На последнем пальцы предательски разжимаются, и я лечу вниз, больно ударяюсь бедром о пол и резко выдыхаю. — Давай, Карла, соберись! — приказываю я себе вслух, надеясь звуком своего голоса отогнать холод. И странное онемение. Оно пришло примерно месяц назад вместе с особенно сильными ночными кошмарами. Навалилось могильной плитой и с каждым днем становится только тяжелее. И чем отчаяннее я с ним борюсь, тем быстрее проигрываю. Ну что за хрень? Доползаю до импровизированного коврика и заставляю себя сделать несколько упражнений. Выходит вяло, но силы утекают, словно вода через сито. Не хочу быть развалюхой. Поднявшись, застегиваю на себе куртку и трачу примерно минуту на то, чтобы смириться с мыслью: сейчас снова придется бежать. Лестница печально скрежещет, ржавые ступени посылают меня куда подальше, не стесняясь в выражениях. Я хмыкаю. Слышать ругательства ступенек — это уже клиника? Поскользнувшись, расставляю руки в стороны, удерживая равновесие. Из домов постепенно выползают люди-тени. Одетые в одинаковую зимнюю униформу, они похожи на сгорбленных призраков. Опустив головку, я пробегаю мимо их равнодушных фигур. Ряды серых домов остаются позади, я сбавляю темп и перехожу на шаг. Снег хрустит под подошвами ботинок, пока я иду к дому. В Деревне Победителей тихо, и эта тишина вязкая, сонная, какая-то обреченная. Фыркнув, разбиваю ее, стуча ногами, чтобы сбить снег с обуви. Затем толкаю дверь и оказываюсь в теплой прихожей. По привычке стараюсь не шуметь. Практически просачиваюсь в свою комнату и направляюсь в ванную. Горячая вода помогает смыть пот и холод улицы. Горячая вода. Просто не верится. Прошло некоторое время, прежде чем я привыкла, что можно открывать мощную струю и не экономить воду. Впрочем, привыкать пришлось и к тому, что в доме всегда тепло и в морозные ночи не нужно надевать всю свою одежду и заварачиваться в одеяло, чтобы не окоченеть. Маме бы здесь понравилось. Жаль, что она не успела провести здесь ни дня. Я морщусь. Ну хватит распускать сопли. Вытираюсь полотенцем и бросаю взгляд на свое отражение. Все еще худая. Все еще можно пересчитать ребра. Но под тонкой кожей уже начинают формироваться мышцы. Я чувствую себя намного сильнее.       Покончив со сборами, спускаюсь на кухню и ставлю чайник на плиту. Свой собственный чайник, который не нужно делить с соседями по блоку. В ожидании характерного свиста, решаю приготовить яичницу и едва не роняю яйца, когда сзади неожиданно раздается голос: — И сколько ты сегодня спала? Вообще ложилась? Подавив вспышку иррационального страха, дергаю плечом. — Конечно, нормально проспала несколько часов. Ну, несколько — это я слегка приукрасила. Ну и что? Мона подходит ближе и упирается в край стола, заглядывает мне в лицо. — Отлично выглядишь. Как и всегда, — говорю я, пытаясь отвлечь ее внимание. — Это правда. А то, что ты говорила до этого, — ложь. Что-то происходит с тобой, и я беспокоюсь. Что-то. Да, отличное определение. — Не стоит, я справлюсь со всем, ты меня знаешь. — Знаю? — Мона дергает уголком губ. — В последнее время я начинаю в этом сомневаться, развеешь мою тревогу? — Ты все еще можешь определить, когда я говорю неправду, — хмыкаю я. — Не развеяла. Ты всегда была отвратительной актрисой, раскусить твою ложь сможет даже младенец. — Спасибо за критику, капитан, буду над этим работать, — отдаю я честь рукой. Пихнув меня в плечо, Мона забирает тарелку с яичницей и садится за стол. Я подаю вилку и устраиваюсь рядом. — Ну и как настрой перед туром? — спрашивает она, наливая себе кофе. — Боевой, — хмыкаю я. Что правда, то правда. Наконец-то опустошение начинает сменяться привычной яростью. Это мне нравится куда больше. — Кто бы сомневался, — Мона дергает головой, чуть поморщившись. На этом мы перестаем обсуждать Игры. Есть много других вещей, о которых следует поговорить. Например, цены на продукты. Или нового симпатичного медбрата. Или что-то еще. Бессмысленное и создающее ощущение безопасности. Закончив с завтраком, Мона вслух проговаривает план действий на сегодняшний день. Раньше мама всегда так делала, чтобы сосредоточиться и настроиться, а после ее смерти привычка по наследству перешла к Моне. Убрав со стола, мы выходим на улицу и идем рядом по притоптанному снегу. В новой белой шубке она похожа на принцессу. Я прячу руки в карманы, кожу пощипывает от холода. Стоит начать носить перчатки, но каждый раз я их забываю или ленюсь надевать, как бы странно это ни звучало. Мы идем в молчании, чтобы не глотать лишний раз холодный воздух. Минут через пятнадцать на горизонте появляется здание больницы. Мы немного ускоряем шаг, и вскоре оказываемся в теплом холле. За стойкой администратора сидит Мередит, под глазами у нее залегли темные круги, а осунувшееся и неприветливое лицо заставляет задуматься: стоит ли лечиться и в чем смысл бытия. — Привет, — говорит Мона. Мередит улыбается кисло и равнодушно, но даже то, что она напрягла свои лицевые мышцы ради моей сестры, что-то да значит. Мы заходим в раздевалку и надеваем идеально выглаженные халаты. Удивительно, но Мона в униформе медсестры выглядит потрясающе, а я похожа на ходячий труп с серой кожей. Как будто она медсестра для хороших детей, а я — для плохих. Хмыкнув, собираю волосы в пучок. — Над чем смеешься? — интересуется Мона. — Да так, — неопределенно отвечаю я. Не хватало еще, чтобы она решила, будто я совсем чокнулась. Договорившись встретиться здесь же, мы расходимся по своим делам. Я поднимаюсь на второй этаж и начинаю со смены грязного постельного белья. Это вызывает у меня чувство неестественного спокойствия и странную веру в то, что, пока я этим занимаюсь, земля уж точно не уйдет у меня из-под ног. В первое время меня злило, что Мона упрямо продолжает ходить на работу, теперь же я ее понимаю. Забить все свое время — вот он лучший способ не сойти с ума. Когда валишься с ног от усталости, то уже не до сожалений, не до тоски. Закончив с бельем, перехожу к другим несложным занятиям: поменять капельницу, предложить воды, узнать, как настроение и самочувствие у больного. Последнее я практически всегда пропускаю. Заняться мне, что ли, нечем? — О, все еще живы, мистер Томпсон? Успех. А еще говорят, что у нас плохая медицина, — хмыкаю я, входя в палату старика, отца нашего мэра. Это самый сварливый старикашка Панема. Кроме, может быть, Сноу. Раньше, приходя на осмотр, он считал своим долгом облапать симпатичных медсестер, а тех, что были ему не по вкусу, назвать уродками. Я была в числе вторых, разумеется. Он любил начать орать из-за пустяка и всегда жаловался на врачей и другой персонал, зная, что каждого, на кого он ткнет сморщенным пальцем, накажут. Но после инфаркта он притих, стал поспокойнее. Хотя все еще грубый козел. — Если я еще жив, то почему ко мне явился бес? — хрипло отзывается он. Его обычная присказка. Я делаю кривой книксен и принимаюсь за капельницу. Все движения привычные, почти автоматические. Старик наблюдает за мной маленькими водянистыми глазами. В последнее время он все хуже, умрет в любой день. И хоть мне его не жаль, все же не могу сказать, что мне все равно. За пару месяцев я к нему привыкла, приятно, что здесь есть кто-то противный, кому теперь можно безнаказанно и с удовольствием хамить. Я читаю ему каждую пятницу или четверг, зависит от смен. И пусть это всегда одна и та же книга, я могу скоротать время до конца смены. — Ну, счастливо оставаться, — говорю я, закончив менять лекарство. Его желтое лицо болезненно вздрагивает, и он отчаянно пытается дотянуться до меня. Можно сделать вид, что не заметила. Уйти. Но я остаюсь. Упираю кулаки в бока, чтобы он не забывал: власть не в его руках. — Почитай мне, — просит он. — Сегодня среда. — Пожалуйста. — А где же приказной тон? — хмыкаю я, но все-таки беру книгу. Она в потертой обложке, листы давно пожелтели. «Алиса в Стране Чудес». В Восьмом не так много книг, и стоят они дорого, поэтому все они потрепанные, зачитанные. Это история про девочку, погнавшуюся за зайцем с часами и упавшую в глубокую нору. Про булочку и напиток, способные уменьшить или увеличить человека. Про странный мир, где в крикет играют с помощью фламинго, а вместо мяча используют ежа. Из всего этого я знаю только ежа. Каждый раз хочу узнать значение остальных слов, но всегда ленюсь или забываю. Мистер Томпсон лежит с закрытыми глазами. — Я много грехов совершил, — говорит он, перебивая меня. Ну он даже не слушал. Отлично. — Я их Вам отпускать не собираюсь. И не надейтесь. — Да, много грехов, — продолжает он, пропустив мои слова мимо ушей. — Но я искуплю. Искуплю, слышишь? С неожиданной силой он хватает меня за руку, оставляя следы ногтей. Его глаза округляются, изо рта брызжет слюна. — Тебя для этого подослали! Для моего исцеления! Старик трясет мое запястье, и я бью книгой его по пальцам, чтобы освободиться. Недоумение во мне смешивается с легким страхом. Что на него нашло? — Оставьте свой маразм при себе! — восклицаю я, растирая запястье. Томпсон резко затихает и дышит со свистом. Я медленно пячусь назад, словно боюсь, что он сейчас подскочит и поползет ко мне по потолку. Но старик не двигается. Направляясь к лестнице, я натыкаюсь на Итана и прошу его на всякий случай заглянуть к Томпсону. Не хотелось бы, чтобы старикашка помер в мою смену.       Стряхнув с себя непонятное и неприятное чувство, иду по этажу Моны, раз уж освободилась чуть раньше. У нее больше палат, в том числе общих, где часто бывают миротворцы. Из-за одной из дверей вдруг раздается испуганный писк. Я останавливаюсь. — Пожалуйста, — молит женский голос. — Да ладно тебе, не ломайся, — смеется мужчина. Несколько мужчин. Развернувшись на пятках, я резко открываю дверь. На коленях одного из миротворцев сидит Кэти. Ее глаза опухли от слез, ладони отчаянно упираются в грудь мужчины. Это самая тихая девочка из всех, что я знаю. Ей всего пятнадцать, и она берет очень много смен, чтобы прокормить огромную семью. — Отпусти, — приказываю я миротворцу. — А то что? — он смотрит вызывающе и дергает Кэти за подбородок. — Присоединяйся, детка, — предлагает другой и тут же получает тычок от третьего. — Эй, да с такой только в темноте, — морщится тыкальщик. Во мне вспыхивает ослепляющая ярость. Словно во сне я шагаю вперед и, схватив Кэти за локоть и дернув в сторону, бью миротворца в лицо. Рука тут же отзывается болью, но я не морщусь, не позволяю слабости. Миротворец же не так сдержан. Взвыв, он хватается за нос, позабыв о Кэти. Я отталкиваю ее к двери, но она не уходит, а впадает в ступор. Ну что за овца? — Сука! Знаешь, что теперь с тобой будет? — ревет он. — Ничего, — медленно и четко говорю я. — Со мной все будет отлично, потому что я победительница Игр, мать вашу. Я богатая и умная, а это значит, что со мной лучше не связываться. Устройте что-то подобное, и я разберу вас на куски и скормлю друг другу. Я резко оборачиваюсь и пронзаю двух других взглядом. Тишина звенит в ушах, до тех пор, пока я не слышу: — Лу! Рядом с Кэти теперь стоит Мона. Вместе мы выходим из палаты, и я хлопаю дверью так, что по стенам проходит дрожь. Кэти в ужасе смотрит на меня, а потом бросается прочь. — Что? — спрашиваю я у Моны. Сестра устало выдыхает и закрывает лицо руками, а потом одаривает меня строгим взглядом. Развернувшись, она уходит, а мне остается лишь следовать за ней. Чувствую себя нашкодившим ребенком, плетущимся за разочарованной матерью. В молчании мы переодеваемся и выходим на улицу. Наконец Мона останавливается. — Что ты делаешь, Карла? — В каком смысле? Ты что, злишься на меня из-за того, что я помогла Кэти? — Нет, я переживаю из-за того, что ты нарываешься. Слушай, я знаю, как тебе тяжело. Знаю, что тебе больно. Мама мертва, а тебе хочется, чтобы твои Игры не были напрасными, но они не дали тебе непробиваемую броню. Ты все еще девочка из дистрикта, не «вау, целая победительница», а «всего лишь победительница». В твоем арсенале только ржавый нож, а ты ведешь себя так, будто располагаешь ядерной боеголовкой, понимаешь? Я понимаю. Словами она будто обливает меня ледяной водой. Встряхивает, дают отрезвляющую пощечину. Я — муравей, пытающийся облаять волкодава, и моя ошибка может стоить жизней многих из тех, кого я люблю. — Да, понимаю. Нужно достать ядерную боеголовку. Я сделаю. Мона закатывает глаза, но заметно расслабляется, отпускает напряжение последних недель. — И вообще. Раньше я была серьезной сестрой, а ты просто красивой. А сейчас что? — вскидываю я бровь. — А сейчас я серьезная, а ты угрюмая и самонадеянная балда. С притворным возмущением я зачерпываю снег и бросаю в Мону. Снежок не лепится, но и холодной пыли достаточно. Взвизгнув, Мона отвечает тем же. И мы, отбегая друг от друга, бросаемся искрящимся снегом. Поскользнувшись, Мона взмахивает руками и хватается за меня, так неосмотрительно приблизившуюся к ней. Вместе мы летим в глубокий сугроб. Снег забивается в нос, в рот, за воротник, ледяными каплями скатывается по спине. — Эй! — я сталкиваю ее с себя. — Из-за тебя мы сейчас опоздаем. Так и скажи, что все это задумала из зависти к моему успеху. — Ага, задумала утопить тебя в сугробе. Она снова набрасывается на меня, и мы со смехом барахтаемся на земле, а потом, наглотавшись снега, встаем и отряхиваемся. Но примерзшие снежные комочки не так-то просто отлепить от шапки, шубы и воротника. Раскрасневшиеся и замерзшие, мы идем домой. И я почти счастлива.       Мы приходим одновременно со съемочной группой и все вместе вваливаемся в прихожую. Элайя обнимает меня и болтает о том, что в моде канареечно-желтый и рюши, а еще все повально заводят карманных собачек, чтобы носить в сумочках. Мирая с кислым лицом уходит за Сесилией и Вуфом, пестрая группа помощников моей стилистки окружает Мону, чтобы подготовить ее к фотосессии победительницы с семьей. Я же поднимаюсь наверх с Элайей и открываю шкаф, где висит двенадцать черных нарядов и одно белое платье. На мгновение я задумываюсь. А стоит ли вообще их надевать, ведь слова Моны были прямо в точку. Но разве я могу отказаться от своей сути из-за страха? Опустить голову и спрятать взгляд? Да пошли они все! Наряд для Восьмого — теплый комбинезон с кожаными ремнями. Глухой воротник делает образ строгим и мрачным. На плечи я накидываю плащ с воротником из ненатурального меха, на ноги натягиваю высокие сапоги с металлическими вставками на каблуке. На груди прикалываю брошь из булавок и иголок — такой символ Восьмого. Элайя собирает мои волосы в небрежный пучок и наносит грязный, темный макияж. — Как бы меня не лишили языка за то, что ты появишься в таких кричащих нарядах, — говорит она, оглядывая остальные вещи. Я вздрагиваю, но Элайя спокойно усмехается. — В этом случае будет легче хранить секреты и не получится говорить глупости на свиданиях, — добавляет она. Неуверенность уступает место мрачной решимости, нервозности как не бывало. Я знаю, куда иду и зачем. Знаю, что у меня есть цель, пусть и пока неясная. Открыв большую шкатулку, Элайя показывает мне аксессуары. Диадемы и венки, чтобы напомнить, кто здесь победитель. Она надевает мне на голову золотой терновый венец, на концах колючек фальшивые рубины, похожие на капли крови. Поправив мою прическу, Элайя наклоняется ниже. — Не забудь, Карла, герои и глупцы бросаются на врага с голыми руками; победители бьют в спину самым совершенным оружием. Уголки губ сами собой приподнимаются в улыбке. Слова Моны и Элайи вдруг складываются в завершенную картину. Я знаю, как мне следует себя вести. — Думаю, стоит немного поправить макияж. — Хочешь изменить план? — спрашивает Элайя. — Улучшить.       Фотограф делает несколько снимков в доме и снаружи. Позже он обработает их, добавит блеска. Все должно выглядеть идеально. Потом я выхожу из дома и встаю в специальный круг. Камеры поднимают головы и смотрят на меня глазами-объективами. Чувствую себя так, словно снова оказалась на Арене. Обратный отсчет. Три. Два. Один. Но вместо того, чтобы бежать к Рогу, я натягиваю на лицо улыбку. — Вот он! Момент, которого все так ждали! — провозглашает Цезарь. — Карла Глайд! Как поживаешь? — Привет, Цезарь. Весьма неплохо. — Неплохо? — Ладно, отлично, — я смеюсь. — Привыкаю к тому, что на кухне можно готовить вдвоем и не задыхаться от нехватки кислорода. А еще у меня просто потрясающая ванна, я бы спала в ней, если бы у меня не было такой шикарной кровати! Я добавляю в голос столько восторга, сколько необходимо для того, чтобы скрыть острые шпильки. Цезарь смеется, любуясь при этом собой на экране. — Что ж, Карла, надеюсь, ты найдешь в себе силы покинуть свой чудный дом, чтобы навестить нас. — О да, я уже собрала чемоданы, так что совсем скоро увидимся с глазу на глаз, — отвечаю я. Свет гаснет, и я схожу с круга. Фу, какая гадость.       Дальше начинается круговерть событий. Мирая подгоняет нас, шипит, как ужаленная в задницу кошка, и кричит на съемочную команду. Ей бы в руки хлыст, и она всех бы тут отходила. Для каждого дистрикта она написала карточки с короткой речью. Все одно и то же, только слова и предложения в разной последовательности. И все же я чувствую необходимость выучить их, не читать по бумажке. Я представляла Тур себе как-то иначе. Думала, что подберу слова, что зажгу факел надежды или вроде того. Но на деле меня вытаскивают на сцену перед серыми, уставшими людьми. Заставляют смотреть на семьи, потерявшие детей, и петь оды Капитолию. И всем плевать на мою черную одежду. Плевать на венки и тиары, плевать на то, с каким нажимом я произношу свои речи. Я вдруг ощущаю себя крошечной на фоне всей этой человеческой массы. И понимаю, что не смогу сдержать данное себе обещание. Пока не смогу. Есть столько всего, чему я должна научиться, прежде чем стать противником, не говоря уже о том, чтобы стать врагом. Тур выжимает меня, перемалывает. Дистрикты кружатся передо мной как на карусели. И вот я устало прислоняюсь спиной к стене очередного Дворца Правосудия. — Вам нехорошо? — спрашивает молодой миротворец и участливо протягивает руку. Участливо? Кто из нас на солнце перегрелся: я или он? Мы выходим на улицу и идем к машине. — Нормально. Слушай, — я приободряюсь и останавливаюсь, — от станции ведь недалеко до побережья? — Нет, нет! Не положено! — тут же мотает головой второй. — Какое еще побережье? — возмущается Мирая. — Отобьемся от графика! — Ну пожалуйста! Всего пять минут! Когда я еще побываю в Четвертом и смогу увидеть океан? — канючу я. Сначала намереваюсь натянуть на лицо улыбку, но потом решаю не пугать их своим оскалом. Вуф отстраненно смотрит в сторону, снова ничего не разобрал, а Сесилия вообще за все время не проронила ни слова. Миротворцы переглядываются. — Сеян, нет. Нам влетит по полной! — громко предупреждает Второй. — Ну ладно, нам же сказали просто сопровождать, ничего про то, что нельзя отвезти на побережье, — пожал плечом Участливый Сеян. Мирая кривится, а я не подаю виду, что удивлена тем, что все получилось. От станции до побережья не больше пятнадцати минут. Когда машина останавливается, и меня выпускают, я бегу к воде. Волны лижут песок и с пеной откатываются назад. Солнечные лучи играют с брызгами. Я думаю о платье из синего шелка. С длинным шлейфом и жемчугом. И янтарем. Ветер холодный, и вода тоже. Но я вхожу в нее по колено, не боясь намочить обувь и одежду. По коже бегут мурашки. Зачерпываю в ладонь волну и подношу к губам. И правда соленая. В школьных учебниках не врали. Вот бы лечь сейчас на воду и унестись к дальним берегам! Туда, где нет Капитолия. Но если я лягу, то отправлюсь на дно и меня сожрут рыбы. Вон крутятся у ног в предвкушении. А вот хрен им, пусть голодают, как я когда-то. Им хотя бы не нужно участвовать в Жатвах, пусть радуются. — Эй, мы опоздаем! — кричит Мирая. Вот ее я бы рыбкам скормила. Хотя они бы отравились. Зато она бы больше не отравляла мою жизнь. Хм. Я задумываюсь ненадолго о том, как бы так ее аккуратно утопить, чтобы миротворцы не схватились за ружья. Но быстро в голову ничего не идет. Знала бы, что отправлюсь к океану, продумала бы план перед сном. А теперь остается только сожалеть. Вздохнув, возвращаюсь на берег.       Для Капитолия у меня белое платье с воздушными рукавами и легким подолом, под которым скрывается кроваво-красная подкладка. На голову я надеваю тиару с фальшивыми бриллиантами. Все-таки Капитолий — алмаз Панема. Невероятно. Я шила все эти наряды месяцами, ночами не спала. А надела меньше, чем за неделю. И больше не надену. Но можно будет перешить. Не выбрасывать же. В саду и в зале сотни людей. Мы поднимаемся по каменной лестнице, вдоль нее растут пышные пионы и лунная ипомея, начинающая открывать бутоны. Люди расступаются, пропуская нас. Смотрят с интересом и опаской, тянут руки, чтобы коснуться. Словно увидели дикое животное в наморднике, но все еще опасаются острых когтей. Оказавшись среди столов с закусками, я ощущаю настоящее блаженство. Всякие брускетты и тарталетки с красной рыбой, сливочным сыром и кинзой. Пончики в разноцветной глазури, маленькие пухлые эклеры и хрустящее безе, меренговые рулеты с клубникой и клюквой, трюфели в соусе. Блюда и названия, о которых я полгода назад и не слышала. Капитолийцы и люди тут же перестают меня интересовать. К столу подходят две девушки в платьях того самого канареечного цвета. Я оцениваю и запоминаю фасоны, подмечаю хорошие и не очень стороны нарядов. — Нет, не предлагай, — брюнетка морщится и отказывается от круассана. Конечно, нечего тут предлагать. Шли бы вообще обе отсюда, это мое царство. — Ой, да брось. — Он не женится на мне, если я не похудею. Ему нравятся стройные. Я фыркаю, откусывая кусок хрустящей брускетты. Девушки оборачиваются на меня с явным недовольством. — Что смешного? — резко спрашивает худеющая. — Да ничего, просто в этом платье любая будет выглядеть, как бочка, — пожимаю я плечами. — Кто бы говорил, — цокает розововолосая. — Тебя так уж точно никакое платье не украсит. — Ну да, это я одежду украшаю. Готова поспорить, что вы заплатили кучу денег за эти наряды. Я сделаю намного лучше и в три раза дешевле, а если потом вы скажете, что они стоили дороже, чем у ваших стилистов, то скину еще двадцать процентов, — предлагаю я. — Что за математика такая? — Я дорого оцениваю свой труд, но надо же с чего-то начинать. Первая ступенька всегда почти на одном уровне с землей. Капитолийки перекидываются недоумевающими взглядами, но потом худеющая брюнетка складывает руки на груди. — Ладно. Через две недели у меня вечеринка, мой стилист уже давно все приготовил, но я закажу и у тебя, а пойду в том платье, которое понравится больше. И если твое будет ужасным, ты никогда не найдешь клиентов. Будешь шить для свиней из дистриктов. — О, меня этим не напугаешь. Ладно, завтра в двенадцать на восьмом этаже. Снимем замеры и обсудим фасон, — заключаю я. — В двенадцать? — насмешливо переспрашивает ее подруга. — После такой вечеринки? — Ну, красота требует жертв. Развернувшись, я ухожу. Жаль, что приходится покинуть столы с закусками, но что не сделаешь ради нужного эффекта? В какой-то момент я замечаю, что общее внимание направлено не на меня, а на других победителей. Прямо под табличкой «Не курить» Эна достает сигарету и шарит по карманам в поисках зажигалки. Сразу несколько мужчин одновременно предлагают ей огонек. Выходит забавно, но Эна замирает, а потом медленно наклоняется к одной из зажигалок, поджигая кончик сигареты. Выдохнув дым, натянуто улыбается, на капитолийцы, кажется, не собираются оставлять ее скучать в одиночестве. Я оглядываю зал в поисках Финника. Наверняка он тоже здесь, стоит в окружении преданных фанатов. И фанаток. — Красивое платье, — говорит кто-то позади. Я оборачиваюсь. Мужчина в расстегнутой белой рубашке и с блестящими тенями на глазах. Взгляд насмешливый, даже презрительный, но направлен вроде не на меня. — А вот фальшивые бриллианты — показатель плохого вкуса. — Сказал человек, не умеющий застегивать пуговицы. Он смеется в бокал с вином, и смех обретает объемный булькающий звук. — Я Траян. И каково это быть самым удачливым трибутом года? — Удача ни при чем. Просто в аду решили, что чертей им и без меня хватает. Траян улыбается, и я вскидываю голову. — О, находишь мои шутки смешными? Или веришь в ад? — Ад — это место, где нет Бога, — филосовски изрекает Траян. — И где же оно? — Прямо здесь, — отвечает он заговорщическим шепотом и, допив вино, берет новый бокал. — Вау. Ты женат? — А что, хочешь сделать мне предложение? Я думал, что ты высматриваешь кого-то особенного. — Может, как раз тебя, — хмыкаю я. Траян качает головой. — Нет, я связал свою жизнь с Дионисом, поэтому на нимф нет времени. — Дионис… Это из Древней Греции, да? То есть ты разбираешься и можешь объяснить мне тоже? — Зачем тебе? Игры уже закончились. Я чуть наклоняю голову и заглядываю Траяну в глаза. Он, очевидно, хочет отказаться. Не слишком горит желанием тратить на меня время. — Ладно, — машет он на меня рукой. Приходи завтра. Если я буду в состоянии, то проведу для тебя ликбез. Я ловко выхватываю бокал из его руки и выплескиваю содержимое куда-то себе за спину, не беспокоясь, что попаду на кого-нибудь. Затем вкладываю пустой бокал обратно в ладонь Траяна. — Никакого «если».       Минут через пятнадцать, успев пообщаться с Рубакой и еще парой человек, я замечаю Финника, общающегося с высоким мужчиной в классическом черном костюме. Капитолийская мода его, очевидно, не коснулась. Ни покрашенных волос, ни странного оттенка кожи. Финник же словно выставлен напоказ: синяя рубашка с глубоким вырезом, рукава закатаны, на левом запястье поблескивают часы с крупным циферблатом. Такая идеальная мечта, прекрасный сон в летнюю ночь. Поймав его взгляд, дергаю подбородком, Финник отвечает тем же и что-то говорит собеседнику. Мужчина поворачивает голову в мою сторону и, приподняв бокал с шампанским, улыбается. От него разит опасностью, словно лев показал свой оскал и тут же дружелюбно мигнул желтыми глазами. По позвоночнику пробегает дрожь, сердце подскакивает и начинает биться чаще. Я провожаю мужчину взглядом и даже забываю о Финнике, поэтому вздрагиваю, когда он оказывается рядом. — Ну привет. Кажется, я украл внимание, которое должно было предназначаться тебе. — Только нежелательное. — Ауч. Финник берет меня за руку и тянет в центр зала, где уже танцуют парочки под не знакомую мне мелодию. — Ой, я не умею, — предупреждаю я. — Ты и драться не умела, а на Игры вызвалась. Что ж, справедливо. Финник ведет, я не сопротивляюсь. Выходит даже неплохо, почти плавно и грациозно. — А с кем ты говорил? — решаю утолить любопытство. — С Джеймсом Роландом. Он шишка в сфере медицины и исследований, говорят, проводит эксперименты над людьми, но это только слухи. Только ли? Я внимательно смотрю на Финника, стараясь понять, знает ли он что-то об этом наверняка. Но ничего не выходит, его выражение слишком беззаботное. — О, я видела океан в твоем дистрикте. Финник оживляется. Я замечаю, что глаза у него цвета волн, а кожа явно обласкана солнцем. Фу, Карла, прекращай. — И как тебе? — Впечатляет… Финник вдруг закручивает меня и, положив руку мне под поясницу, вынуждает прогнуться так сильно, что я почти касаюсь головой пола. Затем он дергает меня на себя, поднимая, и перед глазами темнеет. — Воображала, — бурчу я. Он весело смеется, откидывая голову назад. Ну прямо кот играет с мышкой. Я закатываю глаза и будто случайно наступаю ему ногу. Цокнув, Финник разворачивает меня и прижимает спиной к своей груди, скользит пальцами по талии и шепчет: — Я знаю, что рядом со мной это сложно, но будь повнимательнее. Фыркнув, я несильно бью его локтем в бок. — Заканчивай, на меня это не действует, — отрезаю я. — Зануда. Ну и как тебе золотая жизнь победителя? — У меня больше нет тараканов и есть хлопья в шкафу. А так мало что изменилось. Продолжаю работать медсестрой, но теперь уже вместе с сестрой. — Почему? — удивляется он. — Сестра не захотела увольняться, а мне было скучно дома одной. — А я то решил, что это благородный порыв помогать людям. — У меня не бывает благородных порывов, — хмыкаю я. Финник делает шаг назад, а потом протягивает руку, чтобы притянуть меня к себе, как какая-то девица перехватывает его и со смехом затягивает в танец с ней. Вот наглая сучка! Сперва я собираюсь возмутиться, но потом оставляю это. Больше всего на свете я хочу спать. Финник оборачивается и что-то говорит, но музыка мешает разобрать. Помахав ему, ухожу в тишину своих апартаментов.       Утром я обнаруживаю большую бархатную коробку на прикроватной тумбочке. Нахмурившись, открываю. Внутри лежит роскошная диадема со сверкающими бриллиантами. И короткая записка:

«Победители не носят фальшивые драгоценности.

К.»

Что еще за К? Я кручу бумажку и рассматриваю коробку. Ничего. Ни эмблемы, ни подсказки. Догадайся сама. Вздохнув, я откладываю коробку. Ладно, наплевать. Главное, чтобы этот мистер К ничего не требовал взамен на дорогой подарок, а бриллиантовая диадема лишней уж точно никогда не будет.       К моменту, когда я прихожу в апартаменты Траяна, часы показывают семь утра. Пять минут восьмого, если быть точнее. Безгласая пускает меня внутрь, не требуя никаких объяснений. Траян еще спит, раскинувшись на кровати. Я встряхиваю его за плечо. Он приоткрывает один глаз и морщится, увидев меня. Потом тянется к часам и со стоном накрывает голову одеялом. — Чокнутая, время видела? — Да, отличный час для изучения древнего мира. Вставай, тебя ждет много работы!