Корабли погибают в шторм

Кто одинок, тот не будет покинут.

      Финник       Я прохожу мимо рядов оружия. Лезвия мечей призывно поблескивают, предлагая взять в руки и напоить кровью врага. В обществе железяк мне всегда было комфортно. Они простые и понятные, не злые и не добрые. Просто сталь, которая может спасти твою жизнь или наоборот отнять ее. Мама поняла, что стоит отдать меня в Академию, когда я начал «вонзать вилку в рыбу, как настоящий воин» и драться с мальчишками. Тогда же она поняла, что мучительно медленно умирает. Она работала кем придется: плела сети, отливала блесны и ныряла за жемчужинами и моллюсками, прятавшимися в своих раковинах на самом дне. Соленая вода изъела ее молодость: в тридцать мама выглядела на шестьдесят, а ее руки были покрыты пигментными пятнами. Одежда у нее и у папы пропахла солью. Море давало нам пищу, оно же отнимало жизнь. Кашляя кровью по утрам, мама мечтала, чтобы я выбрался из вязкого ила бедности, пусть даже и придется испачкать руки в крови. Все равно, что кровь, что вода — все соленое. Я беру трезубец и прокручиваю его в руках. Тяжелый, смертоносный. Он помог мне добыть жизнь на Арене. Утреннюю тишину спортивного зала нарушает хлопок входной двери. Я отхожу в тень стендов с оружием, сажусь на пол и слежу за еще одним не спящим в ранний час. Карла. Ну кто же еще? В простой майке и свободных спортивных штанах она смотрится как-то дико. Как-то неестественно для самой себя. Слишком… беззащитно. Словно сняла свою броню. Я морщусь. И что на меня нашло? Менторство превратило меня в одного из этих нытиков. Еще немного, и буду напиваться, как свинья. Я наблюдаю за тем, как Карла завязывает волосы в хвост и заматывает ладони бинтами. Подходит к тяжелой, висящей на прочных цепях груше, и бьет ее несколько раз. — Стойка неправильная, — говорю я громко, выдавая свое присутствие. Карла застывает на мгновение, а потом отвечает как ни в чем не бывало: — Что, правда? Я фыркаю в ответ на эту ее манеру скрывать испуг, как и любые другие чувства. Уже не в первый раз, но теперь поубедительнее. Встав, иду к ней. Карла продолжает сосредоточенно лупить грушу, и я задумываюсь о том, кого она себе представляет. По чьему лицу сыпятся удары? Я кладу ладони ей на живот и на спину. Она оборачивается, будто решая, стоит ли отпихнуть меня. Я же отмечаю, что живот у нее твердый, а на руках начинает прорисовываться рельеф мышц. — Давно занимаешься? — спрашиваю я. — Полгода. Начала сразу после Игр? В голове звучит голос отца: «Некоторые люди похожи на акул. Тоже никогда не останавливаются, потому что остановка означает смерть». — Бегаю по заброшкам, — добавляет Карла. — От призраков удираешь? — Ага, всяко интереснее, чем просто носиться по улицам. — Да, и уже сейчас позаботишься о компании, с которой можно будет повыть после смерти. Я разворачиваю ее к груше, беру запястье и слегка встряхиваю ее руку. — Расслабь. Встаю позади, почти прижимаясь грудью к ее спине и продолжаю: — Ноги немного согни. Движения и шаги должны быть пружинистыми. И вперед не заваливайся. Обидно будет, если свалишься, потеряв равновесие, а противник тебя потом ногами запинает. — Да, неприятно, — отзывается она слегка охрипшим голосом. — Звук удара у тебя глухой, шлепающий, потому что ты не бьешь, а толкаешь. Карла бьет снова и снова, и я помогаю ей исправить ошибки так же, как любому из Четвертого, обучающемуся в Академии. Она не желает себя, не останавливается до тех пор, пока руки не начинают дрожать от усталости. Капли пота стекают по ее лбу, и она раздраженно стирает их тыльной стороной ладони. Наконец она падает на мат, тяжело дыша. — Стоило остановиться раньше, — замечаю я. — Завтра руки поднять не сможешь. — Подниму, если будет нужно, — упрямо отвечает она. Я хмыкаю. Снова смотрю на стойки с оружием. Подойдя к одной, вытаскиваю катану. Любуюсь слегка изогнутым лезвием. — По оружию, которое использует человек, можно многое сказать. Думаю, катана для тебя — самое подходящее. Карла встает на ноги и, сделав шаг ко мне, протягивает руку. Я отдаю ей оружие, и она крепко сжимает пальцы на рукояти, оценивая вес и длину. — Почему? На Арене такое редко встречается. — Она предназначена для молниеносных ударов. Можно держать двумя руками, что очень удобно, особенно если ты девушка из Восьмого или другого далекого дистрикта. Ну и изобрели катану в Японии, когда та еще существовала на картах, а не покоилась под толщей океана. Японцы, говорят, были жесткой нацией. — То есть ты считаешь, что я тоже жестокая? — уточняет она. — Считаю, что для тебя это комплимент. Карла хмыкает, неловко взмахивает катаной, потом возвращает ее мне. Я наношу невидимому противнику резкий косой удар, затем еще несколько. Катана — продолжение руки. И все же трезубец мне больше нравится, он — продолжение моей души. — Я могу научить тебя обращаться с ней, — предлагаю задумчиво. Зачем? Неужели от скуки? Вроде не так уж у меня мало забот. Я хмурюсь, пытаясь понять самого себя. От работы в Академии я не в восторге, почему тогда сейчас хочу заняться тем же самым? — И какова цена? — спрашивает Карла. Я непонимающе смотрю на нее. Мысли как-то путаются. — Цена за твою помощь, — любезно поясняет она. — Тайны, секреты. Расскажи что-нибудь, о чем никто не знает. С интересом наклоняю голову, следя за выражением моего лица. Не ответив, Карла разворачивается и уходит к скамейкам. Садится, вытянув ноги. Я опускаюсь рядом. В утренней тишине зал кажется большим и пустым. Легко забыть о присутствии миротворцев и почувствовать умиротворяющее уединение. Опасная иллюзия. — Мое второе имя — Лукреция, — наконец сказала Карла, повернувшись ко мне. — Поэтому мама и Мона всегда называли меня Лу. Отец это имя ненавидит, его бабушка придумала, а она отца всегда считала скользким козлом. И была права. — Не такой уж большой секрет, — улыбаюсь я. — Ну так и услуга не такая уж большая. Я хмыкаю. Что ж. Справедливо. — Чем ты занимаешься в Капитолии? — интересуюсь я. — Работаю. У меня есть два дня, чтобы сшить четыре платья. — Это реально? — Все реально, если захотеть, — отвечает она. Я молчу, чтобы не показаться чрезмерно заинтересованным, но Карла словно угадывает мои мысли и добавляет сама: — Через два месяца будет шоу-показ. Я хочу на него попасть. Это отличный трамплин, но мне нужны голоса, чтобы стать участницей. — Люди работают годами, чтобы получить шанс поучаствовать в шоу. Думаешь, сможешь пробиться туда за несколько месяцев? — уточняю я, не скрывая скептицизма. Карла дергает уголком губ. Довольно неопределенно. Она не может не осознавать, насколько это самоуверенно и глупо, но во взгляде у нее столько упрямства и вызова, что становится смешно. Я вдруг понимаю, в чем дело. — Ночь достаточно длинная, чтобы успеть сшить и десять платьев. И главное, что на сон времени не останется, — говорю я с нажимом. Почему-то это ее упрямство меня злит. Хочется вернуть ее на землю. Чем жестче, тем лучше. Ее глаза темнеют на мгновение, словно выпивая весь свет из зала и оставляя только черноту. Потом она встает, подхватывая рюкзак. — Думаю, еще встретимся, — бросает она. Дверь за ней захлопывается, на мгновение оглушая меня. И я с сожалением вздыхаю. Некоторые мысли стоит оставлять неозвученными.       Вернувшись к себе через два с половиной часа интенсивной тренировки, замечаю принесенный чехол с костюмом для вечернего мальчишника. Брюки с золотистыми полосами-стрелками, золотые туфли с острыми носами и золотой пиджак из полиэстра и люрекса. Уф, буду как подарочная упаковка. Впрочем, этим я и являюсь. Всего-то игрушка, с которой можно снять упаковку. Ну да ладно. Включив музыку, достаю из холодильника размороженную с вечера рыбу. Хорошо промываю филе, затем солю и добавляю немного перца. Смазываю форму для запекания, выкладываю кусочки рыбы и кладу сверху на каждый кусочек сливочного масла. Наливаю на дно формы сухое белое вино, чтобы рыба получилась нежной и ароматной. Отправляю в духовку и с досадой понимаю, что впереди еще шесть часов невыносимой скуки. Не замечал за собой раньше, что не умею тратить время. Меняю воду в вазе с цветами, протираю чистые подоконники. Переключаю песни, листаю журналы, беру в руки книгу, но тут же откладываю. Стрелка часов прилипла к циферблату и не думает двигаться. В воздухе мне мерещится запах моря, и грудь сдавливает от тоски. Сейчас бы выйти в море, ощутить на лице соленый ветер… Ладно, нет смысла мечтать о том, что невозможно получить. Взгляд застывает на бутылке, где еще осталось вино. Делаю несколько шагов на встречу алкоголизму и допиваю остатки из горла. Язык обжигает кислый горячий вкус, по телу разливается тепло. Несколько минут, и музыка становится поприятнее. Я старательно убиваю время, перебирая вещи в шкафу, поправляя подушки, наводя порядок в итак прибранных апартаментах. Потом долго стою под душем, вдыхая аромат геля для душа. Одеваюсь в блестящий наряд и с облегчением покидаю квартиру. Без грохота музыки и шума раздражающих капитолийцев я почти испытываю ломку. Эта мысль вызывает отвращение. Да, уж лучше дурная компания, чем все эти призрачные образы в голове. Выгнать бы их поганной метлой, вот только это слишком уж сложно.       Мальчишник устроен с размахом. Джефф Коннис явно вознамерился отпраздновать последние дни свободы и проводить холостую жизнь, утопившись в море алкоголя. В центре установлен стол для покера, рядом есть рулетка, вокруг которой уже столпились азартные друзья жениха. Все в таких же костюмах, как и я. У шестов танцуют полураздетые девушки. Официанты разносят напитки и закуски. У стены разместился фуршетный стол, ломящийся от блюд и десертов. — О, Финник! Присоединяйся! — машет мне один из знакомых. Я соглашаюсь без колебаний. Сажусь на высокий барный стул, и бармен придвигает мне шесть разноцветных шотов. — Итак, три раунда. На кону часы Джеффа! — провозглашает один из сидящих. — Три! Два! Один! Я хватаю первый шот одновременно с остальными участниками. Опрокидываю, поморщившись от жара. Затем берусь за следующую, а потом дальше, пока не выпиваю все. Мир быстро теряет устойчивость, но это только первый круг, и я финиширую вместе с одним из капитолийцев. Бармен снова наполняет шоты и пододвигает участникам. — Три! Два! Один! В этот раз я пью подряд, едва успевая глотать. Хлопаю в ладоши, закончив первым. — Я все! — говорит один. — Я тоже. Нас остается четверо. К горлу подступает тошнота. Выдохнув, стараюсь немного прояснить разум. Не думал, что алкоголь так ударит в голову. Хотя двенадцать шотов — то еще… пытна… короче. — Три! Два! Один! Едва не переворачиваю свои шоты, но подхватываю как раз вовремя. Один за одним, пока они не начинают булькать в глотке. Под радостные вопли наблюдавших поднимаю руку и едва не падаю со стула. Капитолийца рядом со мной рвет, и я задерживаю дыхание, чтобы и самому не опустошить желудок пол стол. Часы скользят ко мне по мокрой и липкой столешнице. Мне уже не весело, мне… херово. Нетаердой подохкой иду прочь от стойки, врежи… врезаясь в… людей. В туалет? На улицу? Куда придется. Вываливаюсь за дверь. Ветер обдувает лицо. Перегибаюсь через перила. Хватаю ртом воздух. — Финник! Не могу сфокусироваться. Кто это? Щеку обжигает. Падаю на плиты. — Эй! Джефф, — заплятак языкается. — Тусовка только началась! А ты уже… О, теперь ясно. Не понимаю, о чем он. Ясно? Вроде пасмурно. Вон тучи. Или это крыша? — Поздравляю с выигрышем часов. Но сегодня меня должны увозить друзья, а не наоборот. Это я попадаю в почти добровольное рабство. А ты что скажешь в свое оправдание? Я открываю рот и трясу пальцем, потом невнятно произношу: — Да пошел ты… И все вы. Оба Джеффа кивают. Когда второй пришел? Странно. Он сует пальцы в рот и свистит. Машина подъезжает мгновенно. — Давай-ка. Джефф закидывает мою руку себе на плечо, волочит по лестнице и запихивает на заднее сидение. Что-то говорит водителю, потом наклоняется ко мне. — Слушай, Финник, не люблю нудить, но ты этого и не вспомнишь. Лови момент, а не смывай его в унитаз. Ты не такой, как другие. Дверь закрывается. Машина трогается, я валюсь с сидения на грязный пол и проваливаюсь в душную темноту.