Корабли погибают в шторм

Побороть страхи. Убить в себе себя. Достичь совершенства!

      Финник       Я снова просыпаюсь не в своей постели и с грузом чужого секрета на плечах. В общем-то не такой уж и груз, хоть какое-то удовлетворение. Новые часы, которые я застегиваю на запястье, весят побольше секрета, но и они не то чтобы вызывают у меня сильное отвращение. Сами вещи и сплетни хороши. Если сосредоточиться на этих аспектах и не смотреть на спящего на кровати человека, то все сносно. Главное — не думать об остальном, забыть о цене. Да, потребовалось восемь месяцев, чтобы приспособиться. Но ко всему можно привыкнуть. И к некоторым вещам лучше привыкать побыстрее. Утро начинается с тренировки и холодного душа, потом я включаю записи Игр. Осталось не так много времени, чтобы подготовиться. В этот раз я не допущу, чтобы оба мои трибута погибли. Сперва включаю Шестидесятые Игры. Думаю, достаточно проанализировать за последние десять лет, чтобы предположить, какое будет оружие и какую сформируют Арену. Каждая запись длится около трех часов, свои я пересматривать не стану: воспоминания слишком свежи. По одним Играм в день будет более, чем достаточно. Так что, если время останется, гляну еще несколько из пятидесятых. Шестидесятые банальны до невозможности. Лес и горная река. Скучнее Арены не придумаешь. Тем не менее капитолийцы их обожают, и их частенько повторяют по телевизору. Все из-за Эны — золотой девочки Капитолия. Ну и еще из-за девушки из Второго и парней из Второго и Первого, которых считают одними из самых привлекательных трибутов за всю историю Игр. В общем-то список таких фаворитов-красавчиков насчитывает не больше тридцати человек из более чем полутора тысяч участвовавших в Играх, так что Шестидесятым повезло объединить в себе сразу четырех. Но это не так важно. Красивая внешность может привлечь спонсоров, но свою жизнь ты выбиваешь самостоятельно когтями и зубами. Я внимательно слежу за ходом Шестидесятых, делая пометки в блокноте. Больше всего включаюсь, когда остается последняя пятерка, и задумываюсь о том, как странно и непредсказуемо все складывается. Если бы не девушка из Седьмого, то Капитолий никогда не получил бы свою золотую игрушку. Я перематываю финал и смотрю еще раз. Катрин снова помогает раненой Эне подняться, вместо того, чтобы добить, а в конце умирает, когда Эна бьет ее ножом в грудь. Словно Цезарь, заколотый Брутом. Хотя нет, на Арене предательства не существует. Там каждый сам за себя. Никаких прочных связей и никакой надежды.       К пяти часам я начинаю собираться. Это не занимает много времени. Всего-то надо надеть костюм. Подумав, снимаю пиджак и небрежно закидываю обратно в шкаф. Плевать, рубашки и брюк более чем достаточно. Нахрен галстуки и пиджаки. Все равно сегодня я особый гость. Машина довозит меня до «Гранд-холла», где проходят все крупные показы и конкурсы. Отметившись на входе, направляюсь прямиком за кулисы, где уже довольно суетливо и шумно. В зрительском зале еще никого нет, да и судьи пока не пришли. Слишком рано, но не для конкурсантов. Я иду вперед, разыскивая Карлу. Давненько мы не виделись. Пару недель так точно. Стоп. Я замедляю шаг, поймав себя на том, что хочу поскорее найти ее. Нет, нет, нет. Никакой спешки. Никакого волнения. Чего мне вообще волноваться? — Ты что, совсем дура?! О, вот и ангельский голосок. Я подходу к ней и складываю руки на груди. Карла метает молнии в модель, лицо которой выражает презрение и равнодушие одновременно. — Что случилось? — интересуюсь я. — Она помяла все платье, — говорит Карла раздраженно и поднимает взгляд на девушку. Темно-красный подол и правда выглядит неважно. — Иди раздевайся, не пойдешь же так. Модель оскорбленно вскидывает подбородок и скалится, прежде чем уйти в гримерную. Карла тяжело вздыхает, прикрыв глаза. Ее пальцы нервно дергают рукав черного платья, украшенного серебристыми листочками и бабочками. Ее образ мрачный, так и дышит фатализмом. Я задумываюсь над тем, какая сегодня тема. Смерть? Упадок? История Панема? Война? Ой, кажется это все — одно и то же. Стоило изучить брошюру и не гадать, но уже поздно. — Эй, а где боевой настрой? — насмешливо поднимаю бровь и слегка толкаю ее в бок. — Модели — отстой, а своих надо было заявлять еще в прошлом году, когда меня здесь даже не было, ткань не такая дорогая, как у других, а теперь я еще и не уверена в дизайне. У меня вкус Восьмого, а тут Капитолий. Я открываю рот, чтобы ответить, но она выставляет вперед руку, сразу прерывая меня. — Нет, не нужно мне сочувствовать. Я просто говорила со стеной. — Это я стена? — Нет, она прямо за твоей спиной, — отвечает Карла, поморщившись. Я фыркаю в ответ на нелепую шутку. Странно, но ее грубость не раздражает. Почти. Все лучше лживой приторной сладости, которая меня окружает. — Все будет нормально, — говорю я. — Нормально — это не для меня. Ладно, я пошла искать утюг.       Мне разрешают остаться за сценой, и я с радостью принимаю эту возможность. Конечно, с первых рядов показ смотреть было бы удобнее, чем через щели между кулисами, но отсюда всегда можно увидеть больше. Изнутри вид совсем иной, чем снаружи, для простого зрителя. Ведущий приветствует собравшихся и представляет судей, потом объявляет тему: «Весна». Я хмыкаю. Да, это то самое слово, которое наталкивает на мысли о непроглядной черноте и смерти. Ведущий коротко рассказывает о дизайнере, представляющем свою линейку. Затем на подиум выходят модели в розовых, голубых, зеленых или желтых нарядах, воздушные, с цветами в волосах. Жюри следят за проходкой и ставят баллы у себя на листах. Все дизайнеры здесь уже не раз принимали участие в конкурсах, кто-то даже одевал трибутов на Играх или участвовал в разработке костюмов для Арены. О Карле лишь говорят, что она победительница этого года и прибыла из Восьмого. Впрочем, этим вполне можно перекрыть многие заслуги остальных участников. Но не факт, что здесь это сыграет важную роль. Ее платья и костюмы бордовые, черные, фиолетовые. Если цветы, то искусственные и скорее напоминают могильные венки, если украшения, то в виде скелетов или настоящие высушенные бабочки. Ужас. Изредка среди темных тканей пробиваются яркие пятна желтого или зеленого — плевки в сторону жизни, насмешка над всем хорошим. Может, такая исключительность сыграет ей на руку… Ой, кого я обманываю. И чего ее так понесло? Одна из моделей шатается на высоких каблуках. Легко понять, что она пьяная в стельку. Пару раз она едва не оступается, а потом доходит до края подиума и сгибается. Ее тошнит на пол. Зрители ахают от отвращения. Кажется, это фееричный провал.       Карлы нигде нет. Я не очень старательно ищу. Если исчезла, значит, не хотела, чтобы ее доставали. Выбравшись в общий зал, беру с подноса шипучее шампанское. Оно покалывает язык и горло, теплом растекается в груди. Мало кто здесь обсуждает показ. В основном политика, но довольно поверхностно, без радикальных мыслей, погода и предстоящие премьеры и крупные события. Джеймс Роланд рассказывает о работе над вакциной от нового штамма гриппа. Его речь уверенная, четкая и чистая, так и хочется отдать все свои деньги. На это он и рассчитывает. Ищет новых спонсоров, причем так, что ему не приходится просить денег, они сами ему их дают. Я замечаю, как уходит Траян, приобнимающий за талию какую-то блондинку в леопардовом платье. Он не ждет награждения, а я невольно задумываюсь о том, будет ли Карла тщетно искать его взглядом, пока ведущий будет поздравлять троих лучших. Нет, конечно нет. Это не в ее духе. Хотя откуда мне знать, что в ее духе, что — нет. Я и в своем-то не могу разобраться. Постепенно все снова стекаются в зал, занимают места. Я сажусь в первом ряду, решив не уходить за кулисы. Там может быть слишком жарко, а у меня не то настроение. Ведущий выходит в центр и в торжественной тишине говорит о том, как сложно было принять решение судьям, как красив был этот вечер и как талантливы дизайнеры и роскошны модели. Наконец он открывает конверт. — Третье место… — драматичная пауза. — Карла Глайд! Чего?! Я подаюсь вперед, чувствую себя так, словно только что завершил марафон да еще и пришел первым. И чего я-то радуюсь? Она выходит в своем черном платье и улыбается, но как-то слишком неискренне. Берет бронзовую статую в виде иглы и катушки ниток и чек с неплохой суммой. — Поздравляю! Твоя коллекция буквально выворачивала наизнанку привычные представления, — говорит он с легкой издевкой. — Ага, создавая что-то подобное, главное не перегнуться через край! — выкрикивает кто-то из зала. — А то можно выплеснуть слишком много. Карла выхватывает у ведущего микрофон и отмахивается от него и его возмущения, как от назойливого комара, звенящего над ухом. — Нет, Демис, главное — держаться подальше от края, чтобы чужое «слишком» не выплеснулось на туфли из ненатурального крокодила, — отвечает она. По залу проносится смех, и Карла, вернув микрофон, отходит дальше, давая продолжить награждение. Когда второе и первое место озвучены, фотографы делают снимки и дизайнеры уходят со сцены. Я устремляюсь за Карлой и успеваю нагнать ее у двери в гримерную. Мы вместе заходим внутрь, и Карла с размаху швыряет статуэтку в мусорное ведро. — Зачем? — спрашиваю я. — Она мне не нужна, я хочу забыть про этот позор. — Ты заняла третье место, не такой уж позор, как оказалось, — усмехаюсь я. Карла пинком загоняет ведро под стол и оборачивается ко мне. Она в ярости и не скрывает этого. Ее черные глаза горят от кипящих эмоций. — Третье место — это второй проигравший-неудачник, — отвечает Карла, ее голос резкий и острый, как лезвие меча. — На Играх третье место ничем не лучше двадцать четвертого. — Игры закончились. — Да нихрена! Они идут и будут идти вечно, а на мне, как и на тебе, всегда будет их клеймо! Последнее слово она выкрикивает, ее дыхание срывается, и Карла бьет ладонью по стене. И снова, и снова. Ее реакция кажется слишком уж бурной. Многие посчитали бы это успехом… — Я рассчитывала на нормальный выигрыш, это же… жалкая подачка. Стоп. — Только не говори, что так злишься из-за денег, — хмыкаю я. Да, приз за третье место в пять раз меньше, чем за первое. Она складывает руки на груди и долго смотрит на меня. В изгибе ее губ мне мерещится отвращение. — Уходи, — говорит Карла наконец. — Такому, как ты, не понять. — Такому, как я? И какой же я? — спрашиваю с нескрываемым раздражением. — Долбанный конформист, — выплевывает она. — Серьезно? Выучила новое слово? — говорю я насмешливо. Делаю вид, что меня это не задело, но это не так. Карла отворачивается, садится на стул и роняет голову на стол. Я стою несколько мгновений неподвижно, потому что не хочу сбегать, как последний неудачник. И потому что требуется время, чтобы легкие, из которых вышибли воздух, снова наполнились кислородом. Выхожу медленно, крепко сжимаю пальцами ручку и закрываю дверь тихо и твердо. Конформист. К горлу подступает тошнота. Меня раздражает она или я сам? Не знаю, но чувство это мне не нравится. Одно дурацкое слово разбило меня, как пуля разбивает стекло. Как жалко.       Следующие несколько дней я занят просмотром Игр и составлением компании Меларре Джесс. Изредка я замечаю Карлу, но всегда игнорирую ее, потому что из-за нее каждый раз, смеясь на камеру или ловя себя на том, что получаю хоть каплю удовольствия, я слышу в ушах «конформист». Это слово отравляет меня, въедается под кожу. И, чтобы изгнать его, приходится много бегать. Буквально. Я бегу на беговой дорожке, в парке и по лестницам. Но с какой скоростью надо бежать, чтобы сбежать от самого себя? — Ух ты, дикая натура профи в действии, — слышу за спиной голос, который слышать не хотел бы. Поверженный манекен валяется на полу, а я судорожно сжимаю рукоять меча. Вдох-выдох. Приходится потрудиться, чтобы взять себя в руки. Наконец я оборачиваюсь. — Привет, милая, — говорю я притворно весело. Стоило бы проигнорировать ее присутствие, но тогда я буду выглядеть как обиженный мальчишка. — О, постойте-ка. Ошибся. В тебе нет ничего милого. Надо придумать для тебя другое прозвище. Против чего боролись, на то и напоролись. Вообще ни разу не похож на обиженного. Карла складывает руки на груди, приподнимает бровь. — Да, или можешь просто использовать мое имя, как ты уже делал несколько раз. Знаешь, мама очень старалась, когда выбирала его для меня, а теперь она мертва, так что… — Давление на жалость не прокатит. Думаю, Игла — отлично тебе подойдет, такая же колючая, — хмыкаю я, и она закатывает глаза. Уверен, однажды она закатит их так, что сможет увидеть свой мозг. И это вдохновит ее на новый дизайнерский шедевр. — Бабушка говорила мне, что красивые умом не блещут, — любезно отвечает она с тонкой улыбкой на губах. — О, так я красивый? — переспрашиваю, заглядывая ей в лицо. Теперь во мне больше азарта, чем злости. — В смысле… Ты вписываешься в современные стандарты и подходишь под усредненный вкус обывателей, — она морщится и, прищурившись, наклоняет голову. — Уже поздно, да? Я киваю, и она досадливо вздыхает. Она больше не кажется готовой трагично утопиться в шелках и блестках нарядов победителя. И не метает молнии. Наоборот… в ее лице что-то, напоминающее вину. Неужели ее мучают угрызения совести? — Ты что, хочешь извиниться? — прямо спрашиваю я. Она дергает бинты на ладонях и кривится. — С чего бы это? Пожав плечами, убираю меч на место. Она следит за мной своими черными глазами, а когда я собираюсь пройти мимо, хватает за запястье, но тут же отбрасывает мою руку. Я останавливаюсь и смотрю на нее. Странное чувство, мне оно совсем не нравится. Я словно странник, увидевший в пустыне оазис или, быть может, мираж. — Слушай, мне жаль, ясно? — выпаливает она и переводит дыхание. Эти слова стоят ей больших усилий, и я вдруг думаю, что ей, наверное, одиноко. Ее одиночество не такое, как мое, но все равно горькое и вязкое. — Что-что? — переспрашиваю я с издевкой. Карла пихает меня в плечо. — Не надейся, я не стану повторять. Я хмыкаю, от злости не остается и следа. Что это такое? Какая-то странная форма мазохизма? Чувствую себя идиотом, и меня это даже… устраивает. — Окей, помиримся, если расскажешь свой секрет. — Я с тобой не ссорилась, — упрямо отвечает она и несколько раз бьет грушу. — И у меня не так уж много секретов. — Уверен, на меня хватит. Карла молчит, продолжает тренировку. Ее дыхание сбивается, щеки краснеют. Взгляд сосредоточен на груше, но в глазах и чертах лица я замечаю досаду и гнев. Ударив последний раз и едва не упав, она оборачивается ко мне. — Чего ты хочешь? — спрашивает слишком резко, почти с презрением. — Что случилось с твоей весенней коллекцией? Карла фыркает, сдувает со лба упавшие пряди. — Я просто не хочу, чтобы они забывали о смерти, на которую обрекают нас. И еще больше я не хочу стать похожей на них. От этого меня тошнит, — выплевывает она и сжимает кулаки, чтобы перебороть поднимающуюся в душе бурю. — Но при этом хочешь победить, выиграть деньги? Их деньги. — Это уже будут мои деньги, — ухмыляется она. — Так же как их секреты — твои секреты, их побрякушки — твои побрякушки. Я вдруг разражаюсь хохотом, причину которого не понимаю. Смех заставляет меня согнуться пополам, на глазах выступают слезы, но я не могу остановиться. Карла несколько мгновений стоит неподвижно, а потом присоединяется к моему помутнению рассудка. Мы хохочем, как ненормальные, до тех пор, пока живот не начинает сводить от боли. И в наступившей тишине все становится и непонятно, и легко одновременно. — Ты закончила? — спрашиваю я немного охрипшим голосом. — Я хочу показать тебе кое-что. Карла кивает. Мы забираем вещи, и я веду ее за собой. Приходится покинуть Центр. На улицах мало людей, воздух свежий, а небо только начинает светлеть. — Куда мы идем? — спрашивает Карла. — Увидишь, — отзываюсь я. Идти не так уж далеко. Минут через двадцать мы оказываемся перед картинной галереей Мадам Селви. Она открывается в десять, сейчас четверть шестого. Но для меня это не проблема, скорее наоборот. Я достаю из кармана рюкзака небольшую связку ключей и нахожу подходящий. Открываю дверь и делаю приглашающий жест. — Откуда у тебя ключ? — интересуется Карла, переступая порог. — Не скажу, ты будешь смеяться. — Не буду, клянусь! Я с сомнением смотрю на нее, потом цокаю. Ладно. — Мадам Селви дала мне его прошлым летом со словами: «Такому произведению искусства, как ты, ничто не должно мешать наслаждаться другими шедеврами, поэтому заходи в любое время». Ты обещала. Карла кивает, подняв брови, потом не выдерживает и все-таки смеется. Качает головой, поднимает руку. — Знаю-знаю! Однажды кара обрушится на меня, но это выше моих сил, прости. Я пихаю ее в бок, она отвечает тем же. Мы идем вперед мимо картин. На паре из них изображены люди или пейзажи, остальные — странные линии, пестрые фигуры или что-то бесформенное и непонятное. Современное искусство Капитолия, которым восхищаются только тонкие ценители. — Эти цены… Это столько художник заплатит тому, кто заберет этот ужас? — хмыкает Карла. — В таком случае я согласна. — Ты такая циничная. Тебе бы проникнуться искусством, раз уж метишь в великие дизайнеры. — Ну просвети меня, — она прищуривается. Я прочищаю горло и принимаю максимально серьезный и занудный вид. — Суть этих полотен не в том, что на них изображено, они несут не форму, а чувства. Важны эмоции, которые они в тебе вызывают, а если эмоций нет, то ты… — Не идиот, — вставляет Карла. — То ты — бесчувственный чурбан, — я потрясаю указательным пальцем перед ее лицом. — Ну вот прямо про тебя. — Зачем мы пришли именно сюда? — Чтобы ты поняла, что к весне надо изображать весну. Она притворно возмущается, а я хватаю ее за руку и увлекаю в глубь галереи. Там висит огромная серая картина, напоминающая грязный и влажный бетон. — «Мышь в пыли», — читает название Карла и морщится. — Похоже на стену в моей бывшей квартире. Такая же унылая. Мы садимся на пол, прислонившись спинами к противоположной картине стене. В тишине галереи спокойно и почти уютно. — Что ты чувствуешь, глядя на нее? — спрашиваю все тем же занудным тоном. — Тоску, — отвечает она после недолгого молчания. — Мне кажется, что все, что я делаю… Что этого всегда недостаточно. У тебя такое бывает? — О чем ты? Ты победила в Играх. — И толку? Это было бесполезно, слишком поздно. Я поворачиваю голову и внимательно смотрю на нее. Ее глаза не отрываются от картины, а черты лица кажутся резкими, острыми. Я чувствую, как мурашки бегут по коже, и непроизвольно тру руку, стирая это ощущение. — Заняла третье место, — напоминаю я. — Третье — не первое. Выигрыш чуть больше моего ежемесячного содержания. — Слушай, а как понять, когда достаточно? Какая мерка? Какая цель? — Сделать хоть что-нибудь. — Это называют мышиной возней, — говорю я и со знанием дела добавляю: — Никакое направление не будет верным, если не знаешь, куда хочешь попасть. Карла косится на меня и насмешливо фыркает. Проходит еще много времени, прежде чем я поднимаюсь на ноги и протягиваю ей руку. Она встает и отряхивается, поправляет сумку на плече. — Может, нам стать друзьями? — вдруг спрашиваю я. Карла замирает, потом приподнимает бровь. — Ладно. Нужно будет где-то расписаться кровью? Мой первый друг, так волнительно. — Кровью? Это только для лучших друзей. А у нас ничего серьезного, считай товарищи с привилегией приходить ночью и ныть о своих проблемах. Она внимательно глядит на меня, потом идет к выходу и останавливается на улице, вдыхая свежий воздух. Я закрываю галерею и прикрываю глаза, наслаждаясь ветром. — Раз уж теперь мы в таком официальном статусе, то с тебя слойка с вишней, вон там есть круглосуточная пекарня! — говорит Карла и устремляется туда, не дожидаясь меня. Я вздыхаю с театральным драматизмом, прежде чем последовать за ней.