Desire

Пальцы пробегают по загорелой коже, касаются светлых шрамов, щекочут ногтями старые рубцы. Чу Ваньнин знает обо всех шрамах Мо Жаня — он видел каждый, а некоторые даже оставил самостоятельно, когда отчитывал ученика. Это было и правда невыносимо больно, но было в разы хуже, когда Мо Жань самостоятельно подставлял свою спину под удары ивовой лозы. Ваньнин иногда чувствовал себя просто извергом. Его методы жестоки, но справедливы, чтобы наверняка избежать последующих прецедентов. Он до сих пор помнит, как слезились глаза Мо Вэйюя, и срывался голос между свистом ивовых розг. Все шрамы затянулись, стали не более чем мелкими рубцами — с такой-то духовной силой и лекарствами госпожи Ван, жаль, что она не увидит этого. Чу Ваньнин касается старых рубцов на груди и отмечает новую ранку, покрытую свежей коркой. Совсем немного крови вокруг. Когда Мо Жань успел пораниться? Почему не сказал? Ваньнин только аккуратно обводит рану короткими ногтями и заглядывает ему в глаза. — Откуда эта рана, Мо Жань? — голос такой нежный, трепещущий напоминал Мо Жаню родную мать, единственного человека, который заботился о нем. Чу Ваньнин смотрит исподлобья на юношу, который чуть выше него лежит на постели. Они оба устали и едва успели прилечь отдохнуть. — А? Наверное где-то поранился, когда ходил на охоту, — слова такие наивные, и вот Ваньнин уже готов его отругать за то, что этот несносный мальчишка не следит за собственным состоянием. Безусловно, Мо Жань силен, как бык, но не надо же слишком на это надеяться? А что если зараза какая-нибудь? — Ничего, заживет. Воздух разрезает усталый вздох. Мо Жань точно безнадежен, и Чу Ваньнин с абсолютным осознанием этого принял его в ученики и до сих пор находится рядом с ним. Ваньнин очень нехотя вылезает из постели и уже жалеет, что сделал это. Но ведь следовало хотя бы обработать рану, не говоря о нанесении мази, чтобы шрама точно не осталось. Он даже не удосуживается надеть обувь или носки — босиком идет в другую комнату и берет с полки раствор для обработки. Даже в таких бытовых условиях он выглядит, как небожитель. Растрепанный, но с ровной спиной; уставший, но с расправленными плечами. Он садится рядом с Мо Жанем, который расплывается в улыбке. Неужели так необычно, что любимый человек хочет о тебе позаботиться? Чу Ваньни приподнимает бровь в просьбе, а Мо Жаню и не надо ничего говорить. Он ослабляет пояс и спускает нижний халат — единственная одежда на нем прямо сейчас. Чу Ваньнин, сказать честно, опешил. Лишь бросив взгляд на эту сильную грудь, — которую, между прочим, видел каждый день! — едва зарделся, но тут же взял себя в руки. Он берет небольшой кусок бинта, смачивает раствором и касается раны. Мо Жань все еще улыбается — ему точно не больно? Пальцы двигаются осторожно, бережно проводят по тонкой коже, чтобы не дай бог не разошлась рана. А потом целует. Целует совершенно целомудренно, безо всякого намека. Ему было удивительно видеть Мо Жаня таким… таким спокойным и молчаливым, а ведь он просто сидел и смотрел на него прямо сейчас, слабо улыбаясь. — Золотце, может, осмотришь меня еще, — спрашивает Мо Жань так шепотом, чтобы показаться ненавязчивым. Неужели у него еще что-то болит? Так почему не сказал? Хотел внимания? Сердце невольно сжимается, а в горле растет ком. — ….а то вдруг еще где поранился, а то я не чувствую… — и проводит чужую ладонь ниже, ниже… В какой-то момент Чу Ваньнин перестает чувствовать жалость относительно своих старых поступков. Как же можно было так все свести в пошлое русло! — Мо Вэйюй! — Ладно-ладно, шучу! Все хорошо, спасибо тебе. И обнимает. Прижимает широкими ладонями ближе к себе и гладит по напряженной спине. Чу Ваньнин невольно расслабляется и даже улыбается уголками губ. — Будь внимательнее, Мо Жань. — Хорошо, Золотце.