Зима в сугробах любви

– Малолетняя шлюха! – крикнула какая-то женщина, когда друзья выходили со школьного двора и сплюнула под ноги Кати. Катя вдруг замерла, сжалась вся, будто пыталась спрятаться от этого мира, и по ее холодным щекам потекли слезы. Ее всю затрясло, и Рома немедленно подоспел к ней, обнимая за плечи. Она не прильнула к нему, как обычно, не стала жаловаться или громко плакать. По ее лицу молча текли слезы. Тихо она попросила. – Пошлите дальше. Но дальше было только хуже. На дороге к дому Кати у калитки соседнего дома появилась женщина с маленьким ребенком в коляске. Похоже, соседка Кати, которая собиралась погулять со своим чадом. Она вдруг замерла, внимательно оглядела толпу подростков, затем, громко фыркнув, бросила. – Позорище, а не женщина! Что из тебя получится, малолетка? Тьфу на таких, род позорящих! – крикнула она и подняла с земли камень, кинув его в девушку. Леха попытался его перехватить, но не успел, камень угодил Кате в плечо. Ей было больно, но она даже не поморщилась. Как всем уже стало понятно, беременность подтвердилась. А также и то, что в Давыдово некомпетентное врачи и отвратительные люди старого закала, боящиеся общественного мнения. О беременности Кати узнали сразу в школе, соседи, друзья соседей… Будто весь поселок внезапно ополчился против маленькой Кати, которая всего лишь любила и никому не желала зла. Они все, те, кто осуждал, закидывал камнями и осыпал ругательствами, все занимались тем же до свадьбы, но просто им удалось это скрыть, тем самым строив из себя порядочных и чересчур правильных. Леха, Арт и Рома постоянно пытались быть рядом с Катей, потому что осуждение в школе не только от детей, но и от учителей завышалось до предела. Теперь Катю шарахались, будто она чем-то болела, другие друзья и знакомые не воспринимали. Ее считали грешной, девушкой легкого поведения, подстилкой… Какие слова Катя ни слышала в свой адрес в те дни… Даже парни, которые знали много изощренных ругательств, не слышали многих раньше. Над Катей смеялись парни, пошло шутили, а девчонки перешептывались за спиной и презренно фыркали, хотя половина из них далеко от Кати не ушли, просто не забеременели. Учителя бросали на Катю осуждающие взгляды, больше не вызывали к доске, чтобы не увеличить уровень внимания к ней еще больше. На улицах прохожие, соседи или знакомые семьи обязательно оборачивались, оскорбляли ее, иногда кидали камни. Они говорили, что такие нечестивые девушки не должны жить, что они раздвигают ноги перед мужиками, что они ничего не понимают в настоящей любви. Дома родители от знакомых и соседей тоже почти сразу узнали о положении дочери. Вот только ни о каком понимании речи не шло. Катя вкратце рассказала друзьям, что мать горько-горько заплакала, сказала, что дочь опозорила весь их род и всю семью, отец выпорол ее, будто это решило бы всю проблемы, а затем сказал, что она ему больше не дочь и напился. Было принято родителями решение немедленно перевезти Катю в дом ее бабушки на другой окраине деревни. Теперь друзья провожали ее туда. На удивление бабушка отреагировала намного адекватней родителей. Конечно, радости не было, да и нечему было радоваться, но она уверила, что будет помогать Кате, пока находится в здравом уме. Недалеко от дома бабушки Катю застал Семен. Она уже почти скрылась за калиткой, когда он грубо перехватил ее руку. Леха сразу сделал шаг к нему, но Рома его перехватил, не давая вступить в драку. – Катюх, это что, все реально правда? Я думал, ты шутишь! Вся деревня только об этом и талдычит. – Зачем мне было врать? – тихо, но едко спросила Катя. – Какие шутки, Семен? Я беременна и ношу твоего ребенка. – Нет-нет, мы так не договаривались, – мотнул он головой и нахмурился. – Не знаю, чей это ребенок, но я все контролировал. – Ты хочешь сказать, что я тебе изменяла? – дернулась она, и ее лицо перекосило от гнева. – Совсем уже? – Нет-нет, Катюх, ты мне тут россказни не лепи, я не чаю, чей это ребенок, не надо возлагать на меня эту ответственность за чужие ошибки. Говорю еще раз: я все контролировал. – Ты ублюдок, Семен, – процедила Катя и хотела сделать шаг вперед, но он вновь схватил ее за руку. – Немедленно скажи всем, что это не мой ребенок. – Да пошел ты, – отмахнулась она, минуя калитку. Арт дернулся вперед, но Леха попытался его перехватить, взяв за плечо, однако Арт вывернулся, шагнул вперед и, сделав выпад, со всей силы ударил Семена в нос, не контролируя свои эмоции. Семена отшатнуло назад, его голова запрокинулась. На чистый белый снег брызнула алая кровь. Катя ахнула и немедленно вернулась к забору, но Арт не дал подойти к Семену. Быстро глянул на свою руку, косточки покраснели. Размял пальцы. Семена хотелось не просто ударить, а прямо убить здесь. – Я тебя здесь сейчас размажу по земле, молить о пощаде будешь, – процедил Семен, сжимая пальцами нос, из которого хлестала кровь, пачкая все лицо, перекошенное от ненависти. – Давай, попробуй, тронь его хоть пальцем, – низким злым голосом уверенно заявил Рома и сделал угрожающий шаг в сторону Семена. Семен мгновенно потерял свою уверенность и сделал шаг назад. – Да идите вы, – сплюнул он кровью, развернулся и кривой походкой направился в противоположную сторону. – Спасибо, – прошептала Катя и покачала головой. – Как же вы были правы, какой он идиот… Надо было слушать вас, а не надеяться на то, что вы просто параноики. – Тебе не за что нас благодарить, – ответил Рома. Катя покачала головой, выражая свою несогласованность. – До завтра, ребят. Я рада, что вы у меня есть, – улыбнулась она, натянула грустную улыбку и направилась в сторону дома. Парни развернулись и пошли дальше. Леха ушел домой, сказал, что отцу нужно помочь по хозяйству, а Рома решил проводить Арта. Они шли почти в молчании, Рома периодически касался плеча Арта, но у обоих было тяжело на сердце. Им жаль Катю, жаль, что так вышло, и общество относится к ней так, словно она виновата во всех грехах. Арта потрясало другое. Оказывается, даже гетеронормативные отношения, традиционные и стереотипные, с хорошенькой девушкой, высоким парнем с отсутствием чувства такта, но они тоже осуждаются общественном. Дети – цветы жизни, о чем говорили везде: взрослые в общении, в телепередачах, книгах и журналах. Все считали детей высшим уровнем счастья, но почему тогда Катю оскорбляют? Арт не мог смириться с мыслью, что даже отношения Кати и Семена подверглись осуждению и непониманию со стороны общества. – Тебя что-то тревожит? – тихо спросил Рома, когда они уже подходили к дому Арта. – Катя? Не волнуйся, она справится. Бабушка ее любит, может, переведется куда. – Мне жалко Катю, испытываю ярость к Семену, но меня пугает другое: даже Катю и Семена осудили, представляешь, что будет с нами? – Не думай об этом, – махнул рукой Рома. – Я понимаю, тяжело иногда, неизвестность пугает, давление вокруг, но адекватные люди же сейчас не осуждают Катю? Не осуждают. Те, кто хоть немного понимают в этой жизни, не тронут историю пятнадцатилетней девочки, которая попала в такую отвратительную ситуацию. Вот и нас это не тронет со стороны здравомыслящих людей. А некоторым ты истину в голову не вобьешь. Есть же идиоты на этой земле, много таких, чего ты с ними сделаешь? Все мы подвергаемся осуждению независимо от наших действий. Бывает, шаг сделаешь не так, тебя уже осудят. Придется учиться перешагивать через таких людей, которые только и думают, как задеть других. – Ром, тебе надо в политики, – усмехнулся Арт. – Такие воодушевляющие речи даже президент не произносит. – Брось ты. Я тебя пытаюсь спасти. – Ты постоянно спасаешь меня, но никогда не просишь о помощи сам. Почему? – Твоего присутствия мне достаточно, чтобы восстановиться. К тому же, если что-то серьезное я, наоборот, стараюсь быть честен с тобой. Помнишь про уговор о здоровых отношениях? Мы пытаемся их выстраивать, независимо от того, какие у нас травмы и сколько нам лет. Никакой дискриминации по возрасту, – улыбнулся Рома, но затем покосился в сторону дома Арта. – Мы уже пришли. Так быстро. Арт разочарованно вздохнул. Хотелось побыть с Ромой подольше. Арт бросил взгляд на дом, будто тот мог переместиться подальше, затем на только что дернувшуюся на втором этаже шторку. – Мне пора, – поспешно заявил Арт, подавая Роме руку. Ему жутко хотелось обнять его, прижать к себе, но, к сожалению, он не мог себе этого позволить. Рома все равно задержал пальцы Арта в своей руке дольше требуемого и немного сжал холодную ладонь. Арт улыбнулся и первый высвободился из крепкой хватки парня. Попрощавшись с ним, он направился в сторону своего дома. Взгляд Ромы все еще прожигал его спину, но Арт не позволил себе обернуться. Стоило Арту только зайти домой, как маленькая Полина, которая из-за насморка осталась дома, налетела на брата и крепко его обняла. Арт рассмеялся, отряхивая одежду от снега и скорее раздеваясь. Полина смешно сморщила носик и фыркнула. – Ты холодный! – Я с улицы, Поль, – банально ответил Арт и улыбнулся. На кухне гремела посуда, значит мама была там и готовила обед. Тогда кто дергал штору на втором этаже? Неужели за ним следила Полина? Ответ пришел быстро. По лестнице со второго этажа спускался отец. Обросший, в теплом свитере он не казался уютным и родным, а, наоборот, угрожающим. Он смерил сына угрюмым взглядом и грубовато поинтересовался. – Кто тебя провожал? – Мы шли с моим другом. – То есть он тебя провожал? – Мы заболтались и случайно дошли до моего дома. – Он провожал тебя, – уже без вопросительной интонации сказал отец и тяжело вздохнул. – Я так понимаю, рисунки, что у тебя в комнате, он тебе нарисовал? Артемий, ты взрослый парень в конце концов, ты должен понимать, что ты должен провожать девушек, а не тебя парни, – с расстановкой произнес отец. – Я не потерплю, чтобы кто-то посмел осквернять моего сына своими… – Чем он меня оскверняет, отец? – вспылил Арт. – Мы просто гуляли и разговаривали, он мой школьный друг. – Мне не нравится, как ты на него смотришь, как вот сейчас защищаешь его передо мной. Арт, ты же не педик? – с презрением выплюнул отец. – Я эту дурь из тебя выбью, вылечу, надо будет, я тебе место в больнице быстро устрою, ты мне род позорить не посмеешь, понял? – Он мой друг, отец! – Вижу я, какой он тебе друг. Я вот дружу с мужиками, которые друг другу рисуночки не дарят, глазки не строят… – Я не строил ему глазки! – Ты отца не перебивай! – взревел он и замахнулся на сына, влепив ему звонкую пощечину. Арт ощетинился, но сжал до боли челюсть, не позволяя себе вскрикнуть. – Ты меня понял? – грозно промолвил он, хватая сына за подбородок и двигая на себе. Арт нахмурился. Полина рядом вскрикнула и зажала ладошками рот. Ее глаза моментально наполнились слезами. – Уйди, Поль, – проговорил сквозь зубы Арт, говорить от боли, обиды и хватки отца было тяжело, но и позволить смотреть на это сестре он не мог. – Уйди, я сказал! – уже прикрикнул Арт, и Полина, взвизгнув от страха, забарабанила ногами по лестнице, скорее уносясь наверх. – Ты меня услышал? Я тебя уже предупреждал, последнее напоминание, сынок, – отец сжал пальцы на подбородке сына до боли, оставляя красные следы. – Я слишком долго выстраивал все то, что у меня есть и какой-то сосунок, пусть он и мой сын, не позволит все испортить. – Я понял, отец, – проскрежетал зубами Арт и попытался вырваться из хватки отца. Тот отпустил его, резко толкнув вперед. Арт пошатнулся, но равновесие удержал, сразу касаясь своего лица. – Слабак, – фыркнул он и загрохотал ногами по лестнице, хлопнув дверью так, что вздрогнули стены дома. Арт сделал шаг вперед, но его руки обессиленно опустились, коленки задрожали, и вдруг все желание жить пропало. Хотелось развернуться, выбежать на улицу, лечь в сугроб и замерзнуть до смерти, лишь бы больше не испытывать таких унижений и оскорблений. – Что за грохот? – обеспокоенно спросила мама, выйдя из кухни в испачканном фартуке. Она увидела сына с красными пятнами на лице, вскрикнула и подбежала к нему, касаясь его плеча. – Что случилось, Арт? Неужели она ничего не слышала? Не догадывалась, что ее муж не просто втаптывал сына в грязь, но еще и уничтожал физически? Арт промолчал. Он был сильнее того, чтобы жаловаться матери на этого человека. Он только сделал шаг в сторону, пытаясь добраться до лестницы, как со второго этажа слетела заплаканная Полина. Она уткнулась матери в ноги и забормотала. – Папа…он…Тему…ударил, – всхлипывала она. – Сначала кричал, а потом… – она всхлипнула, зарываясь лицом в материны ноги. – Полин, – строго окликнул ее Арт, но сам услышал, как резко это звучало, и изменил голос на более ласковый. – Поль, послушай, – он насильно оторвался от мамы сестру и, сжимая ее плечо, продолжил. – Папа посчитал, что я поступил неправильно, наши с ним мнения расходятся, понимаешь? Поэтому папа решил так высказаться и показать, что я не прав. Ее большие глаза моргали и не понимающе смотрели на брата. Нет, она не понимала. Мама вдруг побледнела, сжала губы и отвернулась от детей, медленно направляясь в сторону кухни. Она ничего не сказала, но Арт успел уловить, как по ее щеке потекла слеза. Мама, в отличие от Полины, все понимала. Но абсолютно также не могла ничего сделать.