more...?

             Как же её всё раздражало. Особенно собственное отражение. Шайни швырнула в него расчёску и зажмурилась. Дрожащими пальцами она дотронулась до лица, но не почувствовала прикосновения. Тогда девушка намеренно принялась царапать кожу ногтями, как будто пыталась содрать намертво приклеившуюся маску. Но у неё никак не выходило подцепить край, поэтому Шайни всё больше свирепела и расчесывала, расчесывала, расчесывала свое/чужое лицо.              Если понадобится, она превратит его в кровавое месиво. Если нужно, пожертвует собой, только чтобы избавиться от того, что Шайни навязали, но с чем она не собиралась мириться.              — Что здесь происходит?              Материнский вопль, наполненный больше испугом, чем недовольством, конечно же относился к зеркалу — изуродованного лица она ещё не видела. От удара расческой от него откололся приличный кусок, а по уцелевшей глади разошлась паутина трещин, похожая на неудавшийся витраж.              Это зеркало Шайни выпросила у отца в пять лет. Они возвращались домой из парка и зашли в старый антикварный магазин — просто так, без всякой мысли, а вышли уже с покупкой. Зеркало было как у взрослых девочек — ростовое, в раме из тёмного дерева, в правом уголке которого остался след от чьей-то губной помады.              Шайни обожала это зеркало. Каждый вечер перед сном она расчесывала перед ним свои длинные густые волосы, иногда дозволяя себе погримасничать. С годами к этой привычке прибавилась утренняя рутина нанесения макияжа и примерка нарядов с подружками.              Зеркало видело гораздо больше, чем камера телефона, который Шайни меняла почти каждый год. Поэтому миссис Мун удивилась, увидев, что сотворила с ним её дочь.              Шайни обернулась на голос. Её руки непроизвольно сжались в кулаки, когда она подумала о том, что мама, как всегда, вошла без стука. Она же столько раз просила!              — Милая, что с твоим лицом?              Узкая челюсть миссис Мун отпала вниз. Увидев расчесы на лице Шайни, кое-где даже кровоточащие, она напрочь забыла о зеркале. Женщина было потянулась, чтобы помочь дочери, но та только зашипела. Её лицо отчего-то напомнило миссис Мун мордочку насмерть напуганного дикого животного, но никак не лицо человека.              — ПОШЛА ВОН! — крик Шайни ударил по барабанным перепонкам, выбивая из равновесия.              Её дочь, её малышка, никогда не разговаривала с миссис Мун в таком тоне, поэтому женщина потерялась. Она попятилась, бормоча невнятные извинения и, закрыв за собой дверь, зашлась в рыданиях.              Миссис Мун, как и её муж, была глубоко религиозной женщиной. Каждое воскресенье они ходили в церковь, и Шайни, до того, как начала встречаться с Леоном, тоже. Конечно, миссис Мун не питала больших надежд и видела, что дочь делает это скорее из вежливости, но хотя бы знала, что Шайни под крылом Господа.              Но последние месяцы девушка изменилась, и пора было это признать. Она перестала ходить в церковь — то прикрываясь тем, что нужно делать домашнее задание, а то и вовсе сбегая из дома. Современные нравы, они такие. Миссис Мун смирилась и на многое закрывала глаза. Она даже была почти уверена в том, что её дочь, увы, не девственница. Но Леон ей нравился, и женщина была бы не против, если бы они с Шайни со временем поженились.              Но сейчас миссис Мун казалось, что её дочь, её малышка, одержима демоном. Думая об этом, она никак не могла остановить обжигающие лицо слезы. Она медленно сползала по стене, читая заученные наизусть молитвы. Но Господь не отвечал.              Услышав непонятный шум, доносившийся со второго этажа, мистер Мун отложил потрепанный томик А.К. Дойла и приглушил телевизор. Развлекательные шоу он никогда не смотрел, да и жена не питала к ним интереса, просто они ждали выпуск вечерних новостей, который должен был вот-вот начаться, и не хотели пропустить начало.              Пару минут назад им показалось, что в комнате Шайни упало что-то тяжелое, и Маргарет ушла проверить, как там дочь. Возможно, если бы мистер Мун не пропал в головокружительных приключениях детектива Холмса, он бы услышал крики, и тогда всё встало на свои места.              Миссис Мун всё ещё сидела на полу, прижав ноги к груди и, уткнув лицо в острые колени, плакала. Её юбка задралась, оголяя дряблое бедро, и мистер Мун заботливо поправил её, прежде чем прикоснуться к плечу жены. Почувствовав его присутствие, миссис Мун подняла на мужа заплаканные глаза.              избавь нас от лукавого              В голосе, читавшем молитву, звучала дрожь, и мистер Мун почувствовал неладное. Он успокаивающе погладил жену по щеке и, выпрямившись, попытался войти в комнату к дочери. Бесполезно. Дверь была заперта. Он несколько раз дернул ручку, прислушиваясь к тому, что происходит по ту сторону. Тишина, за которой, казалось, мистер Мун едва мог различить прерывистое дыхание.              — Шайни! — он дернул дверь на себя ещё раз, так сильно, что задрожали петли. — Открой сейчас же! Тебе нужно объясниться.              Когда они взяли Шайни, ей было чуть больше двух. С тех пор прошло почти пятнадцать лет, и за это время ему ни разу не пришлось поднять на неё голос или притронуться к ремню. Шайни была идеальным ребенком, во всяком случае в их с Маргарет глазах. А до сплетен, которые любили распускать соседи, (например, той, что это их дочь довела девчонку Алленов до самоубийства), им не было никакого дела.              Они прошли все трудные периоды. Первую ссадину, первую двойку, первого (и единственного) мальчика. Миссис Мун мысленно уже готовилась к свадьбе. Мистер Мун предпочитал так не торопиться, но был уверен, что это событие станет единственным, когда он и его жена прольют из-за Шайни слезы.              Но, видимо, они оба ошиблись.              — Шайни! Если ты не откроешь, я выбью дверь! — пригрозил он, хмурясь, и ещё раз дернул за ручку. Дверь не желала поддаваться. — Открой, живо!       — Ричард, — глухо позвала его жена.              Мистер Мун медленно обернулся, не сразу признавая изменившийся до неузнаваемости голос жены. Всегда живой, сейчас он напоминал иссохший колодец. Мужчина любил Шайни всем сердцем, но за то, что сотворила с матерью, та заслужила хороший нагоняй. Может, он даже впервые возьмется за ремень. Религия этого не запрещает.              — Ричард, — повторила миссис Мун. Мужчина отошел от двери и присел рядом с женой, беря её холодные руки в свои. — Ричард, там не наша дочь.       — А кто же?       — Демон, — охрипшим шепотом ответила ему женщина. И по округлившимся глазам, в темном омуте которого заплескался страх, мистер Мун понял, что она искренне верит в то, что говорит.              Мистер Мун верил в Бога, но не в нечистую силу.              А ещё он точно знал, что иногда подростки бунтуют. И он был готов скорее поверить в то, что его дочь, хоть и с запозданием, но решила побыть как раз таким подростком, чем стала одержимой.              — Не будем её сейчас трогать, — решив всё для себя, сообщил жене мистер Мун. — Подождем до утра, посмотрим, как Шайни будет себя вести. Если твои опасения подтвердятся, отведем её в церковь.       — Она не пойдет, — всхлипывая, покачала головой миссис Мун. Утихшая истерика подкрадывалась снова, и мистер Мун обхватил жену за плечи, несильно сжимая, чтобы не допустить этого. — Она уже давно не ходит туда.       — Ей придется. А если не пойдет, вызовем священника. А теперь давай я помогу тебе встать.              * * *              Шайни ещё никогда не выходила из дома так рано. Вечером она слышала всё, о чем перешептывались родители за её дверью — заставить дочь исповедаться или привести в дом священника, если это не поможет. Конечно, Шайни испугалась — любой на её месте испугался бы. Она не верила в Бога так, как её родители. Вернее, как почти любой подросток, не верила в него совсем. Во всяком случае, не задумывалась о возможности его существования.              До вчерашнего дня. Кое-что Шайни точно знала — в ней действительно сидит нечистая сила. Может, не демон, как предположила её мать. Но тоже нечто чёрное и очень-очень скверное. Это оно нашептывает, какое у случайно проходящей девушки красивое лицо, заставляя заострить на нем внимание. Это оно подмешивает в её беззаботные сны отвратительные грешные видения.              А если всё, что Шайни видела по телевизору или читала в книгах — правда? Если она загорится, едва перешагнет порог церкви, или подлетит к потолку, когда священник, окропив её святой водой, начнет читать изгоняющие молитвы? Возможно, она излечится, но после этого вряд ли сможет жить как прежде.              Лучше, чтобы никто и никогда не узнал о том, что болезненно пульсирует внутри неё. Шайни сама с этим справится.              Озябшими руками девушка достала телефон из кармана и набрала Леону сообщение, прося о встрече. Она не виделась с ним все выходные и безумно соскучилась. Шайни надеялась только, что Кристалл ещё не успела его обработать. В таком случае, Леон скорее всего даже не ответит.              Но этого не произошло. Короткая трель сообщила о приходе нового сообщения, и Шайни, разблокировав телефон, с замиранием сердца прочитала его. С последним словом из её груди вырвался выдох облегчения.              Через 20 минут. На нашем месте.              Леон всё ещё хочет видеть её. Значит, не всё потеряно.              Их местом было побережье. Вообще, всё, что Шайни знала о детстве до того, как её удочерили, по словам миссис Мун, это то, что она родилась в небольшом городе, окруженном с одной стороны лесом, а с другой теряющимися высоко в небе горами. Там всегда было холодно, поэтому, когда миссис Мун впервые взяла тогда ещё безымянную малышку на руки, та была совсем как ледышка, и только два тёмных глаза, как догорающие угли, горели, с любопытством глядя на новую семью. Когда Шайни думала об этом, в нос ей ударял пропитанный ледяной свежестью хвойный запах.              Может, поэтому ей на самом деле никогда не нравился город, где она росла. Её тянуло туда, где небо, едва различимое за пиками елей, всегда затянуто тучами, и большую часть года город накрыт приходящим с гор снегом.              Но она терпела побережье. Потому что это было домом её родителей. Потому что здесь она встретила Леона. И, кажется, окончательно потеряла себя.              Леон сидел на песке, выводя по нему длинной палкой причудливые узоры. Даже не держа в руках кисти и краски, он всё равно оставался художником, потому что это было его призванием. Хотела бы Шайни знать свое. Его обувь лежала рядом, Леон же зарылся пальцами в песок, как будто это могло спасти от холодного промозглого ветра. Может, осень в этих местах не отличалась суровостью, но с приходом ноября Шайни все равно хотелось завернуться в плед и не разлучаться с чашкой горячего чая. Леону же холод был нипочём. Подставив лицо пронизывающему ветру, он, казалось, наслаждался его ледяными прикосновениями.              Шайни села рядом, не зная, как начать разговор.              — Ты в порядке? — Леон осекся, увидев её исполосованное лицо. Покраснений стало меньше, но там, где Шайни расчесала себя до крови, остались ссадины. Леон осторожно прикоснулся к ним костяшками пальцев, не испачканными в песке. Холод немного успокоил зудевшую кожу, и девушка блаженно закрыла глаза. — Что произошло между тобой и Кристалл?              Шайни сглотнула. Ей нужно было все рассказать Леону, но так, чтобы он не догадался о самом главном. Она расскажет только факты, и умолчит о собственных страхах. Он не должен узнать, что Шайни, кажется, разлюбила его.              — Когда я зашла в квест-комнату, Кристалл целовалась с Линдси, — Шайни посмотрела на Леона, ожидая увидеть на его лице удивление или даже шок, но он лишь меланхолично повел бровью. — Ты знал об их отношениях? — добавила она, не сумев скрыть нотки обиды в голосе.       — Нет, — Леон покачал головой. — Но я догадывался о чем-то таком, — он поймал её взгляд, — не о Кристалл и Линдси, а в общем. Что Кристалл нравятся не только парни.       — И молчал?       — Это ведь ничего не меняет, — парень грустно улыбнулся. — Она всё та же, кого мы знаем. Моя сестра, твоя подруга. И мы любим её независимо от того, с кем Кристалл спит.       — Нет, — Шайни, качая головой, отодвинулась от парня. Он не понимает или притворяется, потому что должен, ни смотря ни на что, поддерживать сестру? Леон же должен понимать, насколько это омерзительно. То, что делает Кристалл и о чем Шайни пока лишь задумывается. — Нет. Я всегда ненавидела её. И теперь понимаю почему… Она врала нам. Всегда врала.       — В этом же непросто признаться, — Леон смотрел на Шайни снизу вверх, потому что девушка, не в силах усидеть на одном месте, вскочила на ноги. Кожа в тех местах, где прикасался Леон, снова горела. — Особенно когда знаешь, что мир осудит.       — Она всё время была рядом, — в голосе Шайни слышалась приближающаяся истерика. Может, между ней и миссис Мун не было кровного родства, но взвинчивали они себя с одинаковой космической скоростью. — Лживая… заразная….       — Что ты сказала? — Леон встал и, отряхнувшись от налипшего песка, недовольно и с вызовом посмотрел на Шайни. — Не забывайся, Кристалл — моя сестра.       — И поэтому, конечно, ты всегда будешь на её стороне, — со злобой выплюнула Шайни. — А может всё дело в том, что вы трахаетесь? — лицо Леона скривилось, как будто Шайни ударила его. Он поперхнулся воздухом и на секунду опустил глаза. А когда снова поднял, девушка увидела в них вызов.       — С чего ты вообще взяла, что имеешь право раскидываться такими обвинениями?       — Потому что я не дура, и всё вижу, — Шайни бесило, каким спокойным и сильным звучал голос Леона. Что он не опускается до бранных словечек, которые иногда проскакивали даже в лексиконе его ангелоподобной сестры. И его глаза, полные разочарования, раздражали до слепой ненависти. Хотелось выцарапать их и скормить рыбам. — Ты же обожествляешь её. Думаешь, я не знаю, кто изображен на картине, которую ты ото всех прячешь? Конечно же там Кристалл, просто ты до сих пор не уверен, что твоего мастерства достаточно для того, чтобы изобразить её великолепие?       — Готова ответить за свои слова? — прошептал парень в миллиметре от её губ.              Реакция Леона была не такой, какую ожидала Шайни. Она думала, что её слова, попав точно в цель, упреком врежутся ему в глотку и заставят прекратить этот глупый и порядком надоевший ей спор. Шайни всё поняла — ждать в этом деле поддержки от Леона было бесполезно. На что она вообще надеялась? Их с Кристалл связь была крепче, чем у кого-либо.              Но Леон вместо того, чтобы удалиться с поля битвы, где потерпел поражение, схватил её за руку и потащил куда-то. Шайни отпиралась и даже угрожала, что будет кричать и звать на помощь, но всё было бесполезно. Несмотря на внешнюю хрупкость, которая, по всей видимости, была наследной чертой всех Фостеров, Леон обладал скрытой силой. Вырваться из его хватки оказалось невозможно, так что Шайни, сдавшись, пошла за ним почти добровольно.              Она думала, что он поведёт её к машине, но место назначения оказалось куда ближе. Мастерская Леона располагалась в небольшом домике на берегу океана. Поэтому каждый раз, когда он целовал Шайни при встрече, она знала, что до этого он был здесь. Леон пах красками, лаком, бумагами и океаном. Этот запах не смог перебить даже дорогой одеколон, который Шайни подарила Леону на день рождения.              Пока Леон открывал дверь мастерской, Шайни, обхватив себя руками, поёжилась. Она только сейчас поняла, что юноша так и остался босиком, его обувь продолжала лежать на песке. Но Леону было всё равно. Наконец, справившись с дверью, он кивнул, пропуская Шайни первой.              Девушке нравилась мастерская, но это было местом Леона. Ей же здесь быстро наскучило. Холсты, подрамники, краски и кисти, даже несмотря на то, что лежали на своих местах, всё равно создавали ощущение хаоса, в котором властвовал только обитавший здесь творец. То, ради чего они пришли, привычно пряталось за накрахмаленной тканью. Леон молча сорвал её, демонстрируя свое произведение первому зрителю.              Глаза в танце пылинок не сразу различили собственное отражение. Шайни действительно как будто смотрелась в зеркало, хотя даже оно не могло так точно передать её черты. Охваченная тьмой, девушка с картины всё равно излучала внутренний свет. Даже огарок свечи, от которого расползались совершенно не казавшиеся зловещими тени, мерк по сравнению с ним. Глаза девушки выдавали терзаемое её любопытство. Шайни — та, что была изображена на картине — смотрела куда-то вдаль, уголки её полуоткрытых губ тянулись вниз, но точно не из-за грусти, а также преисполненные интересом. Волосы девушки, обычно собранные в косу, были распущены. На тело, казавшееся ещё более смуглым из-за царившего вокруг мрака, была накинута полупрозрачная белая накидка, не скрывавшая его совершенства.              Шайни понятия не имела, откуда Леон взял этот образ. Может, он выдумал его. Может, когда-то она и правда явилась ему такой, и юноша запомнил это до мельчайших подробностей. Но Шайни, изображенная на картине, была прекрасна. Даже со всеми недостатками, которые раздражали девушку в реальной жизни.              Просто для создателя они были неважны. И потому становились неважными для зрителя.              — Леон… — Шайни, пораженная обернулась к парню. Тот смотрел холодно, и это отрезвило её. Какая же она дура…       — Теперь уходи, — он снова опустил глаза, но Шайни успела разглядеть в них боль, которую сама же ему и причинила.       — Прости меня, — ей было всё равно, что она не любит Леона физически. Шайни не могла его потерять, хотя бы как друга. Как родственную душу. — Прости меня, — повторила девушка глухо.       — Уходи, — Леон кивком головы указал на дверь.              Шайни сказала слишком много слов, о которых теперь жалела, чтобы упрекать парня в черствости. Бросив последний взгляд на картину, она проскользнула мимо, сглатывая скопившуюся под языком горечь, и вышла из мастерской. Леон закрыл за ней дверь, и Шайни услышала, как поворачивается в замке ключ.              Снова поежившись, девушка вернулась к океану. Если она заболеет, Леон смилостивиться и будет за ней ухаживать? Хотя бы пока Шайни не выздоровеет. Ей нужно было еще немного времени с ним. Потому что ей не хотелось расставаться с Леоном таким образом — даже толком не попрощавшись. Шайни хотелось ещё разок услышать его голос — теплый и ласковый, почувствовать на себе его взгляд и утонуть в горячих объятиях.              А потом Шайни отпустит её, свою первую любовь. Навсегда.              Девушка подобрала с песка его обувь и, оставив ту на ступенях мастерской, медленно направилась в сторону школы.