13. Удалые забавы, чучело и находка для шпиона
9 февраля 2025 г., 20:09
— Но ведь сейчас уже можно идти? — спросил Тео, опрокидывая в сушилку для посуды последнюю кружку. Сушилка висела высоко и до верхней решётки Теодор дотягивался еле-еле, и то, только одной ногой стоя на табурете, а коленом другой — на столе, из-за странного и не совсем логичного размещения этой штуки. При этом никто не боялся, что он упадёт, в отличие от случаев, когда он залезал, скажем, на забор такой же высоты — похоже, Елизавета Павловна практиковала двойные стандарты в отношении правил безопасности.
— Нет ещё, — примерно в пятый раз одинаково ответила бабушка.
Тео вздохнул. Занятие самым неприятным делом на свете просто обязано было быстро приблизить момент начала праздника, и почему этого до сих пор не произошло, оставалось и загадкой, и несправедливостью. Теодор страшно не любил мыть посуду: мало того, что это было скучно, так ещё и тяжело! А напоследок, когда он составлял посуду в сушилку, ему в рукава противно заливалась вода — бр-р! Не то что рукава до этого идеально сухими были — они же не желали оставаться закатанными и время от времени окунались в мыльную воду в тазу. Внук давно уже рассказал Елизавете Павловне свою гениальную идею о том, что мыть посуду надо раздеваясь до майки и трусов, но ему сказали: «Ещё чего!» и не только не разрешили снять кофту, так ещё и фартук на него нацепили, как будто тот от чего-то защищал!
В такие моменты Тео чувствовал себя самым несчастным человеком на свете, но сегодня его слишком радовало то, что они вот-вот должны были пойти на праздник под названием «Проводы зимы». За неделю Теодор раза три предлагал бабушке прогуляться до ДК и там завороженно разглядывал яркую афишу, которая занимала весь трёхметровый стенд и демонстрировала много солнц и блинов, весьма похожих на солнце, скоморохов, тающего снеговика и костёр. Разноцветные буквы тут и там коварно украшали завитками, что делало их абсолютно неузнаваемыми для начинающего чтеца, но кое-что он всё-таки разобрал: «Начало в 12:00», «Приглашаем всех — от мала до велика!», «веселье», «удалые забавы», «угощение — просто объедение» и «катание на лошадях». «Удалые» ненадолго ввело его в состояние глубокой задумчивости, но он быстро догадался, что оно означает, что всё удастся. Бабушка с догадкой спорить не стала, а только проворчала что-то о том, что надеется на присутствие врача во время этих забав.
В детском саду рассказали, что это за праздник Масленица, и как он издревле отмечался. После этого Тео старался вставлять слово «издревле» в любую беседу и украдкой наблюдал за взрослыми, ожидая восхищения своими знаниями. Но они были хладнокровны, только бабушка на вопрос: «А ты издревле уже учитель?» ответила: «И не говори. Испокон веков уже».
Несмотря на то, что в рассказе Елена Васильевна очень упирала на значение блинов в приманивании весны, в детском саду их так ни разу и не подали, так что пришлось ждать весь длиннющий день до вечера, а потом ещё немного, потому что бабушка отказывалась что-то печь, пока не проверит тетради. Эти тетради уже неоднократно вставали между Тео и тем, что ему было позарез нужно, так что как-то раз тогда ещё четырёхлетний Теодор бросил их в печь. Это не только удовлетворило его жажду мщения, но ещё и оказалось очень зрелищно: верхняя тетрадь начала сама перелистывать занимающиеся огнём страницы, а прозрачные обложки занимательно плавились. Попало ему за это знатно. Правда, Елизавета Павловна больше кричала про то, что ему нельзя открывать одному печь. В те беззаботные времена его ещё не ставили в угол, а усаживали на маленький стул на кухне неподалёку от бабушки и не разрешали ничем себя развлекать бесконечно долгое время — минут пятнадцать.
Тетради больше не служили топливом — Тео только раз в одной порисовал, но совсем немного и на последней странице, так что это даже обсуждать смешно. Тем не менее, блины теперь в масленичную неделю готовили ему сразу после садика, не устраивая нелепые испытания.
— Ну, посмотри, где большая стрелка! Пора! — уже с тревогой в голосе предупредил Теодор, указывая на старинные часы с маятником, которые показывали половину двенадцатого.
— Хорошо, идём. Но не жалуйся мне потом, что замёрз! — поставила условие бабушка. Внук взглянул на неё в недоумении — она точно перепутала, кто из них обычно жаловался на холод, но решил не поправлять, а ринулся одеваться.
Уже за воротами Елизавета Павловна вдруг резко затормозила и спросила:
— Это ещё что такое? — Указывала она на обувь, которой в этот раз были кроссовки. Те, которым полагалось быть спрятанными далеко в шкафу, а не являться на свет божий «ни с того ни с сего», то есть без специальной бабушкиной санкции. К тому же они действительно выглядели странно на снегу, да ещё и скользили.
— Ну ба-а-а!
— Ты в них убьёшься и отморозишь ноги!
— Одновременно?
— Да, это будут параллельные процессы! Щас же иди переодевайся!
— Так зима кончится на празднике! И что я там, как дурак буду в этих булках!
— Они бурки называются!
— Я «р» просто не выговариваю!
— В слове «дурак», значит, выговариваешь, а в других нет?
— Нет, я ещё в «просто» и в «выговариваю» выговариваю!
— Дома тебя оставлю — ходи там в чём хочешь!
После этого аргумента Тео поплёлся переодевать обувь и, вернувшись, какое-то время выглядел очень несчастным, бормоча вполголоса, что все на празднике будут красивыми, один он чёр-те в чём.
К счастью иль к несчастью, его опасения не подтвердились — праздник не сделал вдруг жителей Верхней Климовки законодателями моды. Возможно, свои коррективы внесла погода — Масленица пришлась на предпоследний день февраля, который по температуре мало отличался от первого дня февраля, так что почти все всё ещё щеголяли в шубах, ватниках, меховых шапках и зимней обуви. Атмосфера тем не менее была вполне радостная. Из репродуктора на столбе звучала громкая, но не до конца разборчивая музыка, на сцене заканчивали устанавливать микрофон и две скромного вида колонки. По периметру главной верхнеклимовской площади стояли столы, они же прилавки, с которых торговали блинами, пирожными, подозрительного вида шашлыком, напитками и даже сладкой ватой, которой заинтересовалось больше всего покупателей.
— Ба, купи мне вату! И блин!
— У нас дома блины есть. И мы только что ели.
— Ну оди-и-и-ин!
— Они же, наверняка, холоднющие.
— Хочу холодный блин! М-м-м, ледяной! Как мороженое. О, а тут есть мороженое?
— Какое тебе мороженое в мороз?
— Шоколадное, пожалуйста, — быстро выбрал Тео.
— Заболеешь — не реви.
— Не буду, — пообещал Теодор и через пять минут получил вафельный стаканчик с мороженым. Тут он заметил Димку, который стоял недалеко от колонки, зажав уши, так как оттуда попеременно доносился визг фонящего микрофона и обрывки настраиваемого баяна.
— Я к Димке пойду.
— Иди, только с площади не убегайте.
— Ага, — согласился Тео и побежал к Голованову. Тот, не отнимая ладоней от ушей, прокричал, что ему мороженое не разрешили. Теодор молча протянул ему свой стаканчик и Димка отгрыз, сколько смог, сбоку, после чего они отправились осматривать территорию.
Не вся публика ещё подтянулась к эпицентру событий, так что им довольно легко удавалось подобраться к различным развлечениям, организованным в этот день. Сначала они, открыв рот, смотрели, как из довольно плохо сделанного лука слегка заточенными палками, выдающими себя за стрелы, пытаются попасть в пенопластовую мишень. Неизвестно, стоило ли винить качество оружия или разную степень нетрезвости стрелков, но в центр никто попасть не мог. Тео потащил Димку в пока ещё короткую очередь и вскоре Теодору в руки попал лук с достаточно слабой тетивой, чтобы её мог натянуть даже детсадовец. Детсадовец приложил так называемую стрелу и она тут же выпала. Ему показали, как надо, и у него получилось выпустить снаряд… куда-то себе под ноги. С третьей попытки стрела улетела аж на пару метров — что всё ещё было далеко от мишени.
— Дай сюда, — покачал головой Димка и… тут же прижал себе палец. Как ему это удалось, никто не понял, но они тут же решили, что это дурацкое развлечение, которое не стоит их внимания.
На сцене в это время началось какое-то оживление, вышла ведущая и произнесла речь, которая по интересности не уступала тому, что Тео вынужден был каждый день читать в газете «Правда» из-за того, что ей были оклеены стены туалета. Например, он уже справлялся с фразой «Орган Центрального Комитета КПСС», но так и не постиг её смысл. Тео каждый раз собирался спросить у бабушки, что значит этот набор букв, и один раз даже дошёл до неё, постоянно повторяя «кпсс… кспс… кссс… кис-кис», но Елизавета Павловна встретила его фразой: «Чего ты там шипишь?», он начал объяснять, что не шипит, но забыл, что именно не шипит, а выходить обратно в холодные сени уже не хотелось.
За речью последовало выступление хора. Хор состоял из бабушек и одного молодого человека, которого все звали Костюша. Пели они довольно слаженно, но слишком протяжно, чтобы захотелось танцевать, так что Тео быстро начал зевать.
— Прикрывай рот, муха залетит, — предупредила Елизавета Павловна.
— Не залетит, ещё зима, — автоматически оспорил её заявление внук.
Хору за что-то зааплодировали и ведущая объявила, что теперь может выступить любой желающий и получить не только признание и обожание публики, но и приз.
— Я хочу приз! — оживился Теодор.
— Что делать будешь? — насторожилась бабушка.
— Стоять на голове, — после небольшой паузы, в течение которой он, видимо, перебирал в голове свои таланты, ответил Тео.
— Ты не умеешь стоять на голове, — сказали одновременно бабушка и Димка.
— Умею! — вообще, это было не голословное заявление. Дома Тео, пока бабушка не видела, использовал металлическую спинку её кровати как многофункциональный спортивный снаряд. У него получалось пролазить между двумя верхними перекладинами, сидеть сверху и падать оттуда на подушки, прыгать с перекладины и приземляться на голову в попытке сделать сальто и, зацепившись ступнями, стоять на голове. На сцене зацепиться было не за что, но юного акробата Щербакова это почему-то не смущало.
— Никто тебя держать не будет, — предупредила Елизавета Павловна.
— Я помню новогодний стих, — быстро поменял программу Тео.
— Сейчас не Новый год, — отметила бабушка, которой, похоже, вообще не нужен был приз!
— И не рябина! А хор про рябину пел! Ещё и про грустную. У меня и то веселее будет.
— Делай, что хочешь, — сдалась бабушка, у которой закончились аргументы.
Вообще, остальные дети как-то не стремились демонстрировать свои таланты, так что Тео оказался самым низкорослым в небольшой группе талантов, состоящей, в основном, из бабушек и громкоголосых и отчего-то краснолицых мужчин. Бабушки, все как одна, пели. В основном, частушки. Пели в одиночку и группами по двое-трое. Всех можно было уличить в недостаточной подготовке, но никого — в отсутствии энтузиазма и присутствии скромности. Они не просто исполняли народное (и, похоже, иногда своё) творчество, они, кажется, соревновались в громкости. Теодор морщился, но выстоял и даже вежливо похлопал всем.
Когда очередь дошла до него, ему сунули микрофон, оказавшийся неожиданно тяжёлым и слишком занимательным. Тео никогда не попадало в руки ничего подобного, так что он сразу почувствовал себя очень важным. Предыдущих участников не объявляли, но это были их проблемы.
— Теодор Щербаков, 6 лет, — объявил себя он сам. А то подумают ещё, что ему пять! Такое уже случалось. Пожалуй, стихи читать он любил даже чуть больше, чем петь песни, потому что в песнях всегда было это ограничение скорости, где нужно было следовать за мелодией, в стихах же, как он давно обнаружил, легко можно было организовать паузы любой длины или, наоборот, произнести что-то на бешеной скорости, если того требовало повествование. А ещё можно было добавлять элементы неожиданности. Например, на этой неделе, пока они учили стих на праздник в детский сад, Тео придумывал нырять за диван и выпрыгивать оттуда на строчке: «Да где ж сама она?» Эта площадка не позволяла ничего такого, но он всё равно успел изобразить голосом таинственность, радость и праздник — ну, как он себе это представлял.
Ему похлопали больше, чем остальным. Или так только казалось с возвышения, но он всё равно был доволен и даже не сильно расстроился, когда призом оказался шампунь. Довольно равнодушно он отдал его бабушке и уже собирался пойти на поиски новых впечатлений, как к ним подошли два совершенно доселе невиданных им в Верхней Климовке человека: у одного из них на шее висел фотоаппарат, а другой был со своим микрофоном. Бабушка тут же взяла Теодора за руку и посмотрела на подошедших весьма настороженно.
— Здравствуйте! Газета «Сельский труженик». Я Сергей Рязанцев, корреспондент. Ответите нам на пару вопросов?
— Знаю я тебя, ты внук Костромитиных, — Елизавета Павловна произнесла это так, будто озвучивала диагноз какой-то довольно омерзительной, но не смертельной болезни.
— А я Теодор Щербаков, — вмешался Тео.
— Кто ж тебе дал такое звучное имя, Теодор? — поинтересовался корреспондент, присаживаясь перед ним на корточки.
— Мама. Её зовут Марина Щербакова. Михайловна.
— Не ребёнок, а находка для шпиона, — проворчала бабушка. — Он Фёдор. Если правда будете про него писать, назовите Фёдором, а то ещё не хватало.
— Можно называть меня Тео, — не сдавался упрямый ребёнок. — Я хожу в детский сад. Он тут, недалеко, — он махнул рукой куда-то за ДК.
— Что тебе нравится на празднике, Тео? — задал относящийся к делу вопрос журналист.
— Мне нравятся всякие игры. Только я ещё не все попробовал. И то, как я выступил. Можете меня потом спросить, я лучше расскажу.
— К сожалению, нам в соседнее село надо ехать, так что не можем задержаться. — После этого Елизавета Павловна пробурчала что-то про «А то мы не знаем», корреспондент бросил на неё не очень понимающий взгляд и начал расспрашивать дальше. — Что интересного ты можешь рассказать про свою деревню?
— Э-э-э… — не то что Тео считал Верхнюю Климовку неинтересной, но вопрос застал его врасплох.
— Вы бы ещё спросили, что он про выборы думает! — возмутилась Елизавета Павловна.
— Народ сделал выбор, — вдруг процитировал Теодор текст из всё той же туалетной газеты.
— А ты смышлёный, — похвалил журналист. — Кем хочешь стать, когда вырастешь?
Обычно у Тео был ответ! Он уже неоднократно рассказывал всем, кто желал слушать, что станет артистом или певцом. Или водителем автобуса. Но сейчас этот карьерный план внезапно стёрся из памяти, он ненадолго испугался, что не помнит, и выпалил:
— Корреспондентом!
Бабушка фыркнула. Сергей похвалил:
— Неплохой выбор. Хочешь пойти со мной взять интервью у главы администрации?
Теодоровское «да» слилось с бабушкиным «ещё чего придумаете?» и восклицанием ведущей: «А каждый, кто поймает шарик, получит подарок!» Ни у одного из низкорослых зрителей шанса ухватить воздушный шар за довольно длинную верёвочку не было. Но только Тео собрался грустно провожать взглядом взмывающие в небо предвестники подарков, как корреспондент вскочил на ноги, поймал шар и протянул ему.
— Спасибо, — просиял уже окончательно счастливый ребёнок, который тут же забыл, что ему предложили стажировку, и побежал на сцену, где выдавали шоколадки.
По опыту он знал, что шоколад это пахнет вкуснее, чем он есть на самом деле, так что даже не пытался его есть, а снова вручил бабушке. Тут к нему снова подбежал Димка, на этот раз в компании Светки, и они уже втроём пошли искать новых развлечений.
Здраво оценив свои силы, они решили, что не будут пытаться взобраться на отполированный столб, на верхушке которого была крестовина с привязанными к ней призами. Прямо сейчас по нему лез, соскальзывал и снова пытался добраться до вожделенных «ценных призов», как поговаривали в толпе, Славкин отец. Видя, что ничего не выходит, он вдруг спрыгнул на снег и принялся решительно расстёгивать ватник. Кто-то подбадривающе засвистел, другие начали восклицать, что он «сдурел». Стоявший тут же Славка бросил на Тео с Димкой взгляд свысока и заявил:
— Мой батя побьёт двух ваших.
Голованов в ответ только пнул его по валенку, а Тео сказал:
— Моего — нет.
— А вот и да.
— А вот и нет! Потому что у меня его нет! — свою победу в этом споре Теодор закрепил высовыванием языка. Славка хотел его толкнуть, но заметил, что к ним идёт дядя Ваня и передумал.
— Чего дают? — спросил дядя Иван.
— Сюрприз, — быстро ответил Тео. — А ты же победишь Славкиного папу?
— Зачем? Лежачего же не бьют.
— Он не лежачий, — в недоумении сказал Теодор. Обсуждаемый человек действительно был, скорее, прыгающим на снегу в попытках стянуть штаны. Обувь он уже снял.
— Ну, сейчас шандарахнется — будет лежать тут, — пожал плечами дядя Ваня.
— А ты не полезешь?
— Не, чего я в их сюрпризах не видел? Если бы хоть гусь живой был, как в ранешние времена…
Между тем, участник в одних трусах и носках начал путь за ценностями. Когда он скатился почти сверху, его стали поддерживать активнее, а два мужика даже подошли и подставили плечи, чтобы подбросить его сразу повыше. Кто-то кричал, что так нечестно. Но большинство просто смеялись и обсуждали, сколько заноз ему придётся доставать из живота после этого приключения.
Когда он спустился вниз с завязанным пакетом, Славка сразу подбежал, но тут разочарованно отошёл, сообщив, что там просто какая-то неинтересная бутылка. Его позвали с собой на другой конец площади, где проходил бег в мешках.
Среди участников были только дети и мужчины, как будто бегать в мешках было неженским делом. Правда, в одной из команд была замечена тётя Надя Гостева, но все и так знали, что тётя Надя странная, ей для этого даже в мешок полезать было незачем. Эта женщина сама чинила свой забор, пахала огромное поле для картошки, ездила на мотоцикле и могла заявиться к магазину верхом на лошади. В Верхней Климовке не то что лошадям удивлялись — на них просто никто не разъезжал по деревне, как будто это был транспорт. Тётя Надя ещё и громко хохотала, когда проиграла, грохнувшись на финише — ну точно странная!
Тео хотел быть в команде с Димкой, потому что знал, что тот довольно быстр, но со Славкой никто не желал объединяться и пришлось ему жертвовать собой. Им полагалось засунуть по одной ноге от каждого в один мешок, что сильно мешало скоординированному бегу. А тут ещё Славка на середине дистанции зачем-то сказал, что знает одноногого человека. Тео знал, что нельзя отвлекаться, но всё равно спросил: «Он пират?». «Нет, он мой дед. Он в капкан попал». В общем, когда они добрались, победившие Димка со Светкой уже радостно сообщали то, что и так было очевидно, а Теодор всё ещё раздумывал над фразой, которую Славка добавил зловещим шёпотом: «Капканы везде».
Некоторое время Теодор внимательно смотрел под ноги, потом вспомнил, что видел капкан раз в жизни — да и тот висел у дяди Вани на стене в сарае — и решил, что беспокоиться не о чем.
Вскоре наступила кульминация праздника. Люди в костюмах скоморохов притащили и водрузили на вершину утрамбованного снежного холма чучело, которое назвали Зимой и предложили ей уйти и дать дорогу весне. Чучело, за неимением ног, не сдвинулось с места, и тогда его подожгли. Светка при этом отвернулась. На вопрос Тео: «Ты плачешь, что ли?» она ответила: «Сам такой!» и высморкалась в варежку. Остальные от зрелища были в восторге. Вот только весна так и не наступила, а снег растаял исключительно в непосредственной близости от огня — и всё.
По дороге домой бабушка спросила, что Теодору понравилось на празднике больше всего.
— Как я выступал! И костёр! А ты почему спрашиваешь, ты что, корреспондент?
— Главное, чтобы ты корреспондентом не стал, и так хватает тут всяких.
— Не-е-ет! Я артистом буду! Ба, а ты умеешь делать чучела? Ну, пожалуйста, умей! Давай сделаем своё!
