Злополучная авантюра Микасы Аккерман

Здесь было красиво. Высокие потолки, пурпурные стены, теснённые позолотой, и помпезная лестница, устланная иноземными коврами — Дина бы оробела, окажись она в этом месте до прихода элдийцев. Теперь от величия хозяев осталось лишь это воспоминание. Бронзовую статую, притворявшую вход в поместье, свалили с постамента и обложили рваными тряпками. Судя по следам на земле — пытались тащить, но слишком тяжелой оказалась добыча. Бронзовая рука нынче придерживала одну из парадных дверей поместья. Дина поднялась по мраморной лестнице. Её пока не трогали, но без ковров и ухода мраморные плиты местами побились, а местами были и вовсе содраны. Откуда-то лилась вода, видать, и ржавый след от неё покрывал весь правый марш лестницы. В голову пришла странная мысль — могли ведь и убрать это безобразие! — но потом перед взглядом оказался огромный коридор. Обои изорваны, и отчетливо виднелись места, где прежде висели картины. Без мебели коридор казался пустым и несуразным. Всё покрылось пылью и мелкой крошкой. В хозяйской спальне обнаружилось, что не так и пусто было в коридоре. Здесь со стены сняли что-то воистину огромное: остались лишь голые перекрытия. На подиуме, где прежде, кажется, стояла кровать, сохранились три колонны, меж двумя из которых всё ещё висел тюль, а может, и его обрывок. Женщина в красном платье даже не обернулась на Дину, продолжила перебирать меж пальцами край шторы, будто не из её дома выносят всё. — Варвары, — отметила эта женщина, — они не знают ценности того, что воруют. Платье на ней дорогое, бархатное. Шелка её, небось, выглаживали дюжиной служанок. Серьги на ней такие, что в жизни на такие не заработать. Дина сказала бы ей, что они не знают. Дина сообщила бы ей, каково простым людям смотреть на бесстыдное богатство этой марлийки, что в жизни ни дня не работала, пока обычные люди вкалывали за цену золотой ложки, с которой она родилась. Но вместо этого Дина смотрела на её профиль, голубые глаза, точёный подбородок и, черти бы её побрали, горбинку на носу. Знакомую горбинку, да настолько, что слова отвращения вылетают из её головы, так, словно и не было всей этой ненависти и отвращения. Богатая, жадная, высокомерная марлийка! ... но разум твердит, что Дина что-то упускает. — Я знала, что вы придёте, — продолжила говорить хозяйка поместья. Герцогиня повернулась к ней, и каменная маска на её лице заставила Дину дрогнуть. Она видела это прежде. Да, она знает эти глаза, от которых холод царапает спину. — Вы с ней очень похожи, — произносит Дина прежде, чем думает. Марлийка хмурится. — Что? — Вы очень похожи на дочь, — повторяет, как завороженная. Герцогиня хотела что-то сказать. Что-то резкое, жесткое и, определённо, такое, что заставило бы Дину возненавидеть её ещё больше. Но вдруг её лицо вытянулось от осознания. Это такое осознание, от которого говорить больше не выходит. Тот момент, когда внутри всё смешалось: страх, стыд, отвращение и, может быть, капелька вины. Капелька, потому что нельзя бросить собственное дитя и спустя двадцать лет почувствовать вину. Нет. Марлийка ни разу не передумала о своём решении. Дина видит это в её ледяных глазах. Губы сами растягиваются в улыбке. Это странно — чувство, будто Дина оказалась выше её, не опьяняло. Оттого лишь сильнее хотелось отомстить. Казалось, что это поможет. — Она теперь королева. Королева островных дьяволов. Все благодаря вам, и, может быть, её приёмному отцу, мистеру Леонхарту. Вы же бросили её, не так ли? Девица самозванка. Да, иначе и быть не может. Дина руку на отсечение дать готова: не может быть, что у королевы Парадиза есть хоть капля королевской крови Фрицев. Её посадили на трон как марионетку, чтобы люд не потерял почвы под ногами. А как иначе! Да, прежние короли острова были ублюдками, которые плевали на будущее своего народа. Они забыли тех, кто остался на континенте, они позволили уничтожать своё население, и они заслужили, чтобы их сбросили с трона. Но почему же посадили эту малолетнюю девицу, ещё и наполовину марлийку?!.. — Шутите, должно быть, — герцогиня смотрит серьёзно. — Тогда над вами подшутила сама жизнь. И слова эти Дина себе сказать должна, но пораженный уничижительной догадкой разум не готов сличить знание островных элдийцев о ней, настоящей наследнице королевской крови, и том, кого поставили эти безумцы во главу своей страны. Марлийка, предательница с континента, отправленная уничтожить Парадиз, оказалась достойнее Дины, настоящей наследницы?!.. Дина не готова это признать. Она глядит на уничтоженную герцогиню, и распирающее удовлетворение от того, что богачку лишили всего, больше не теплит душу. Дина на грани осознания, что вот-вот разорвёт её на клочки. Она балансирует на этой грани, потому что за ней таится какое-то бескрайнее, тёмное и тягучее безумие. Дина утонет в нём, она знает. Ей не хватит сил, чтобы выкарабкаться. Возможно, она просто сдалась. Боль жжёт грудину, горло, а руки дрожат, но пока незаметно. Марлийка слишком занята, чтобы увидеть. Марлийка пытается удержать лицо, но маска идёт трещинами. Бровь подёргивается, желваки ходят и губы всё не решаются говорить или нет. — Как она вообще могла там оказаться, — это даже не вопрос, ведь голос герцогини дрожит. Дине плевать на последствия. Она хочет уничтожить эту женщину, и теперь это чувство такое огромное, что лишь чудо удерживает её от того, чтобы броситься на марлийку и задушить её. Дина даже понять не может, отчего это. Просто не хочу знать. Потому что это сделает ещё больнее. Хотя куда больше? — Вы отдали её тому, кто сделал из девочки война. Должно быть, эти глупые марлийцы её отправили уничтожать Парадиз, а она... его возглавила, — от сказанного улыбка Дины превратилась в оскал. Герцогиня глядела в её безумные глаза, сдерживая ужас, проступающий на её лице, но щеки её бледнели с каждой секундой. Марлийка в панике не могла распознать, что же так всколыхнуло чувства этой презренной элдийки, решившей потоптаться на её гордости, ей было слишком страшно. Она никогда не была так беззащитна перед элдийкой, но не могла отдать последнее, что у неё было — самоуважение. — Я хочу написать ей письмо. Герцогиня сказала это так, словно речь была о погоде, а не о пересылке письма от никому ненужной матери на закрытый остров. Дина моргнула, будто не поверила в то, что услышала. — Что? — Я хочу написать ей письмо, — уже твёрже заявила марлийка, — кто сможет его передать? Дина на мгновение опешила. — Вспомнили, как любите свою дочь? — уточнила она с издёвкой. Герцогиня спустилась с подиума и оказалась перед Диной. Она дрожала. — Это всё ещё моя дочь, и я желаю ей написать. Дина закачала головой, будто кивала, но губы поджала, а ирония с лица её никуда не исчезла. — О, ну раз так. Пишите. Смешно. Марлийка вспомнила, что у неё есть дочь, только когда та стала королевой. Теперь, когда уже ничего не исправить, ей вдруг понадобилось писать письма. Дина распрямила плечи. Её передёрнуло от отвращения. Дина не такая. Она любила своего сына ещё когда он был никем, верила в него, когда все говорили, что он не способен быть воином. Может, требовала от него слишком много, не щадила его? Но это потому, что знала — он особенный, ведь он её сын. Дина не могла позволить ему оставаться обычным ребенком, потому что хотела, чтобы он выжил в мире, полном таких, как эта марлийка. Таких, что бросают своих детей, едва те становятся неудобны в их сладкой жизни. Дина была настоящей матерью. А она? Пусть лучше смолчит! В голове Дины звучал похоронный набат, уши закладывало. Графиня скомкала лист бумаги и бросила на пол — уже второй. Слова прыгают по строкам, перо оставляет пятна, и пальцы в дорогих перстнях теперь черные. Дине бы удовлетворение почувствовать, радость от лицезрения падения мерзкой марлийки. Но в черепной коробке гул, и такой, что кажется, будто сейчас что-то из неё вырвется. Или в неё. "... Я не буду оправдываться за прежние свои решения. Как бы ранее я не пыталась верить в иное, ты моя кровь, и короной на своей голове ты подтвердила это". В носу печет, а в горле ком, ставший поперёк глотки. Всё мутнеет перед глазами. Век бы не читать этих смехотворных строк. Как может эта паскуда писать дочери, которой даже имени не оставила? И радоваться, что её кровь на элдийском троне. Марлийская кровь на элдийском троне. На престоле, который принадлежит Дине по праву рождения. Да гори он синим пламенем! Это гнусное порождение ехидны радуется, что элдийцев унизили выбором этой глупой девчонки, что её, Дину, унизили! Как только судьбе в голову пришло посадить на трон отпрыска этой марлийской блядины?! За что судьба решила так поглумиться над тем, что осталось от неё? Неужели... неужели ей мало?.. Сколько ещё предстоит перетерпеть, сжав челюсти, скрутив всё человеческое в себе, пропустив через мясорубку? От Дины давно осталась лишь тень себя прежней. Она не чувствует, не живёт, она влачит своё существование. Тащит собственные истерзанные останки по свету, потому что никак не заслужит смерть. Она так противна богам, что они не желают не то, что вознаградить её страдания, забрать её к себе?!.. Нет. Дина никогда не была героиней, и спасать мир она никогда не желала. Ей хотелось думать, что она избранная, что боги ей благоволят, и за тяжелую участь наступит награда, достойная королевы. Достойная её рода и мук, что она вынесла. Но награды не будет. Дина не получит за свои страдания ничего. Её глупая вера в то, что она желает лучшего элдийцам, оказалась лишь маской, которую казалось правильным носить. И теперь, у порога собственных сил, на границе, за которой лишь смерть, Дина способна разглядеть правду. Её вселенская обида настолько огромна, что вытеснила всё — и маски, и лживые убеждения. Всё рухнуло. Мир несправедлив. Нет на свете ничего, что смогло бы воздать всем по заслугам, и нет ничего, что наказало бы за грехи. Вурдалаки продолжат губить людей, пить из них кровь, а подневольные люди, прижатые законом и бедностью никогда не выберутся из-под пяты властных выблядков. Дина желает убить их всех. Она бы размазала их головы по мраморным ступенькам этих бесстыдно расточительных особняков, смотрела бы, как мозги впитываются в дорогущие ковры, сворованные из музеев. Всё это пропитано кровью и потом простого люда, но кого это волнует? Никого. Даже Дину, признаться, не волнует. Люди эти давно мертвы милостью омерзительных властолюбцев, а те, что всё ещё живы, лишь влачат своё существование, боятся принять, что легче не станет. Боятся принять, что справедливости нет и не будет, и боль их тянется изо дня в день, пока сильные мира сего позволяют себе затягивать ошейники ещё туже. И даже удача, проклятая сука, на стороне этой погани. Отвратительная марлийка, эта дрянь, скинутая со своего пьедестала, должна быть уничтожена своим бессилием, тем, что теперь она будет не лучше других! Она должна понять, как весь мир ненавидит каждого, но нет! Нет! Сука-судьба подкинула ей возможность. Дала надежду, вместо того, чтобы растерзать, отобрать последнее и заставить желать смерти, как Дина желает её! Умереть. Казалось бы, что держит в этом мире? Да нет ничего больше, даже призрачных надежд не осталось. Сын, которого так хотела Дина, оказался изменником, предателем, последним на свете человеком! Гриша давно мёртв. Нет теперь никакой причины жить, но... Но почему она должна умирать? Почему здесь, рядом с чёртовым прародителем, Дина должна наложить на себя руки? Нет. Если справедливости нет, Дина свершит свою. Достаточно сожрать Эрена Йегера, и величайшая сила окажется в её руках. Ни один грешник не сможет избежать её кары. Не родилось в этом мире человека, что сумел бы смирить её отчаяние и ненависть. Она размажет каждую паскуду, каждую мразь... она отомстит за все страдания. За страдания каждого несчастного в этом мире. За свою боль. Дело даже не в элдийцах. Когда-то они были её народом, теми, кого Дина должна защитить, но как можно сохранить в себе что-то теплое к тем, кто пользовался ей словно инструментом? А к тем, кто смеялся над её попытками спасти их?!.. Дина думала, что элдийцы заслуживают её страданий. Она надеялась, что там, на острове, её примут как человека, но для Парадиза она оказалась лишь удобным инструментом. Островитяне послали к ней своего, чтобы убедить Дину стать их оружием. Они плевали на неё, они никогда не видели в ней живого человека, ведь иначе они бы не заставили её так долго ждать. Островитяне знали, кто она, но предпочли самозванку. Они ничем не лучше марлийцев, что шлют другие народы воевать ради своей забавы. Для них люди такие же инструменты. Дина хотела верить, что на континенте остались те, за кого она должна сражаться, но боги над ней посмеялись. Должно быть, Имир такая же сука, как и все остальные сильные мира сего, иначе почему её борьбу за Элдию на континенте считали глупостью? Они затыкали ей рот, смотрели будто на юродивую, душили последнее живое, что билось под рёбрами! Как эти люди могут заслуживать её стараний, если эти же старания они мешают с грязью?! Всё было тщетно. Внутри пусто, всё иссохло, осталось лишь изнеможение. Люди отвратительны. Сама их сущность гнилая, зловонная, и несёт от неё мертвечиной. Сил на справедливость больше нет. Какой смысл искать её, какой смысл сохранять жизнь униженным и оскорблённым, когда среди них потом найдутся новые угнетатели? В мире, где право сильного — единственный закон, не будет счастья одних без страданий других. Дина не будет справедливостью, мир её не заслуживает. Дина будет возмездием.