Злополучная авантюра Микасы Аккерман

Зик постучал к нему. Он так делал, когда все уходили. Никто не должен догадаться, что предатель Эрен Йегер находится здесь. Но теперь его позвали для встречи с дедом и бабкой. Дина сидела в кресле. Напряженная. Её взгляд был тяжелым, и Эрен знал, отчего. Она хотела поговорить по душам с теми, кто воспитывал её сына. Дина по какой-то глупой причине надеялась, что сейчас, когда власть Марли рухнула, они признают, что Дина была права. Судя по лицу этой женщины, едва ли Йегеры сказали ей это. Скорее обвинили в том, что она подставляла их внука и их самих. Её правота была не важна, когда под угрозой чужие жизни. Эрен мог понять их мотивы, но принять — нет. Это не в его духе. — Приятно познакомиться, — с порога заявил Эрен. Взгляд господина Йегера застыл на нём. Узнал. — Ты, — проговорил он одними губами. Госпожа Йегер только глядела в глаза, как у её сына. Похож как две капли воды. — Гляжу, зря вы боялись за мальчишку. Я видел его — бегает как ни в чём ни бывало. Госпожа Йегер посмотрела на мужа и мальчишку, что, кажется, был ей внуком. — Вы знакомы? Старик опустил глаза. — Что творится. Что творится-то... — снова шёпотом. Отворачивается. Он хочет сбежать, напуганный. Зик позволил ему это. Дина смотрела с насмешкой над его слабостью. — Он всегда был таким. Эрен видит в её глазах насмешку над заботой старика Йегера о собственной семье. — И ты всегда была той, кому плевать. Не правда ли? — уточнил Зик. Госпожа Йегер встаёт и уходит. Она бросила злобный взгляд на невестку, а потом печальный — на внука. И дверь за ней закрывается. — Чего ты хотела, — с насмешкой спрашивает Зик. В его голосе даже нет вопроса: он потерян, как будто ожидал, что Дина это знала. Но нет, она обозлена. — Такие, как они — то, почему мы жили век под пятой Марли, — признается она, — удивительно, что Гриша не стал таким же. — Дети не всегда похожи на своих отцов, — сообщает буднично Эрен, — ребенок — не продолжение родителей. Это другой человек. Дина усмехается. — Тебе не следует говорить такие философские мысли об отцах, будучи столь похожим на своего, — с укором. Зик наблюдает. Он хочет верить словам Эрена, но в материных словах та правда, что видит и он сам. Эрен не реагирует на это. Он садится на диван, закинув ногу на колено, и наливает себе чай, забыв о всяких церемониях. Дина берет чайник следом и наливает две чашки — сыну и себе. Зик чуть теряется, когда натыкается на её улыбку. Улыбка у неё острая, словно Дина сейчас разобьет чашку и перережет ему глотку. — Садись. Ты устал. Я знаю, как много ты делаешь, чтобы это место снова стало городом, а не руинами. Зик хочет отмахнуться, но отчего-то слушается. Её глаза заботливы, участливы. Она прямо как мать, но... Но у него не было матери. — Я горжусь тобой. Ты вырос настоящим наследником королевской крови: беспокоишься о нашем народе больше, чем о себе. Мы с отцом отлично воспитали тебя. Зик косится на мать, и лицо его недовольно. Он хочет что-то сказать, но прежде, чем слова собираются во что-то осмысленное, женщина садится рядом с сыном. Зик отпрянул всем телом, будто худощавая Дина могла ему навредить в этот момент. — Прости, прости, — она вздыхает, подымая чашку, — я знаю. Тебе было непросто. Ты всегда был таким чувствительным, и мне не следовало тебя оставлять. Но всё это было ради тебя. Я не хотела, чтобы ты жил в ненависти, подчинении и безмолвии. И теперь... эти люди считают тебя главным, просят твоей помощи и покровительства. Теперь ты можешь назвать себя королём, сын мой. Усмешка сама собой появляется на лице Эрена. — О чём ты вообще, — Зик возмущен, но голос его слаб, — уходи. Внутри холодно и пусто, но горло горит, и к щекам подступает жар от стыда. Будто ему снова двенадцать. — Не стоит. Я знаю, что ты скучал по нам. Ты был один, мы оставили тебя, — Дина всхлипнула. Зик оборачивается на неё и смотрит зверем. Запуганным, почти затравленным — никак не титаном, каковым он был уже тринадцать лет. — Вот именно! — и всё. И больше ничего не выходит сказать. Язык не двигается, в голове сотня мыслей, но ни одной, что сказала бы, как Зику хуёво от одного её вида. Эрен видит, как лицо его бледнеет, идёт красными пятнами от ярости и злобы с обидой вперемешку. Ноздри раздуваются от тяжёлого дыхания, в глазах — слёзы. Дина вытирает свои с лица. — Ох, прости, прости. Если ты не хочешь меня больше видеть, я пойму... Я всё пойму. Когда мы добирались сюда... чёрт знает как... я знала, что так и случится. Она поднимается и уходит, хлопая дверью, будто бы в истерике. Эрену смешно над ней, но лицо у его брата такое, будто он только что убил кого-то. Хотя о чём это он? У Зика давно не было чувства вины за убийство. Отчего бы она взялась за то, что он перекинул пару слов с матерью? Зик сжимает кулаки до побеления, жмурит глаза, вздыхает — всё, чтобы пережить этот отвратительный миг. Эрену казалось, что крепость перед ним рушится, и за обломками прячется всё тот же ребенок, которого оставили на континенте родители-реставраторы — сироту при живых родителях, поставленного на путь, где только смерть. Что-то жжётся внутри, будто Эрену должно быть дело до отношений этих двоих. Он мог бы злорадствовать, но не получается. — И пусть она твоя мать, но ведёт себя как сука. Зик будто оглох. Он не слышит.

***

Зик бредёт, не разбирая дороги. Ему сказали идти куда-то, помощь нужна — но внутри всё щиплет от мерзости к матери и к самому себе. — Я не хочу тебя больше видеть. — Ты хочешь, чтобы я ушла. Значит, я уйду, и не вернусь. Просто знай: у тебя больше нет никого, кто бы любил тебя так. Никого, Зик. Что бы он ни сказал, становилось лишь хуже. Ведь и правда: на этом свете не осталось никого, кому Зик был бы нужен. Ему было так противно от одной мысли, что лишь мать любила его. Мать, которая ненавидела его за предательство. Мать, которая закрывала глаза на его страдания, словно тогда всей этой любви не было. — Ты вырос... и я горжусь тобой. Я не хотела быть королевой, ненавидела свою кровь всю жизнь, и не хотела для тебя такой участи. Ты можешь не прятать. Пойми наконец, все это было ради тебя. Зик никогда не задумывался, каково было ей. Он считал, что обращение титаном — достойное наказание за беспечность, и то, как они с отцом подставляли всю семью под приговор. Внутри так пусто, что слезы рвутся наружу. Зик знает, что он предатель. Он уже ненавидит себя за это десятки лет, и теперь, каждый раз, когда он видит её лицо, становится только хуже. Вина обрела образ человека, не воспоминания, потерявшего человеческие черты. Зик давно забыл, как выглядела его мать, и так было проще. А теперь Дина ходила по этим улицам, как привидение, и внутри всё жгло калёным железом. Отвратительно. Кто-то кричал. Зик сначала подумал, что это — в его голове. Но потом он узнал этот голос. Габи Браун, маленькая девчонка из кандидатов в воины. — Ты! Что ты тут делаешь?! — она злится, растеряна и напугана, но не может показать свой страх. Эрен глядит на неё и усмехается. — Тебя Зик притащил? Она смотрит по сторонам, что-то выискивая. Девочка намерена драться до последнего. — Вот уж не замечал за братцем такой сентиментальности, чтобы детей таскать. Могла бы хоть спасибо сказать, что он спас тебя от "островных демонов". Эрен насмехается над ней словами, но лицо его серьёзное. Странное дело. — Он такой же предатель, как и ты! Я всё видела. На лице Йегера ненадолго появляется улыбка, усталая и сардоническая, и тут же пропадает. — О, ты бы знала, какой он предатель... — Как тебе не стыдно появляться здесь?! Знаешь, скольких ты убил? — продолжает Габи. Девочка вся дрожит. — Немало. Но, наверное, не больше, чем Райнер, когда снес ворота Марии, — Эрен присаживается перед девочкой, — а сколько хочешь убить ты, чтобы отомстить за это? Габи смотрит, тяжело дыша, её кулаки крепко сжаты, желваки ходят, напряжённые. Она делает один шаг и со всех своих сил ударяет Эрену в челюсть. Йегер отшатнулся. — Не страшно, что и тебя у... Она ударяет его ещё раз — на этот раз ногой в лицо. Эрен не пытается защититься. Улыбается, как будто ему это нравится. — Как ты смеешь!.. Девочка не может сформулировать даже предложения. Её костяшки сбиты в кровь, жар от регенерации Эрена застилает глаза, и на них появляются слёзы. Но она всё продолжает бить Йегера. Зик заходит в этот переулок и смотрит. Эрен давно его заметил, но не реагирует, как и Габи, которая морщится от боли и обиды. — Ты убил их!.. — рыдает девочка. Она уже не знала, почему продолжает, зная, что не вернёт тем мёртвых к жизни, и почему не получает в ответ. Эрен мог бы давно её убить, но нет — не двигается. И Габи чувствует себя жалкой. — Габи! — вопит Фалько, пробегая мимо Зика, — Габи, ты что делаешь?! Она пинается, брыкается, ещё раз ударяет коленкой и Эрена, и мальчишку, но понимает, что не может ничего сделать. Её глаза пусты, губы дрожат. — Зачем ты это сделала?! — кричит на неё мальчишка. Ему страшно, он всё поглядывает на Эрена — узнает, как же иначе? — но ещё страшнее ему от того, что происходит с Габи. Габи смотрит на друга с непониманием. — Это Эрен Йегер. Тот, кто устроил всё это. Снова. Здесь. Неужели ты не понимаешь? — она снова распаляется, но сил немного. Фалько треплет её по плечам. — И ты решила, что сможешь ему отомстить, да? Титану? — возмущается он. Эрен смеётся над ними. Фалько хочется спрятаться, но он смотрит на островитянина с надеждой. — Знаешь, малец, так ведь куда лучше, чем если она отправилась бы мстить на Парадиз. Фалько не верит. Габи шмыгает носом. — Она отомстит, убив тебя, а потом твои близкие придут сюда, чтобы отомстить ей. Толку-то, — фыркает Фалько, заставляя Габи подняться, — пойдём отсюда. Зик шагает вперед, к брату, и видит, что на том уже и следа от травм не осталось. Повсюду разводы крови, и кажется теперь, что это кровь девчонки Браун. — Я же говорил тебе не показываться. Эрен усмехается. — Если я буду прятаться от всех, кому мог быть обидчиком, то мне следует запереться в подвале и не выходить до самой смерти. Младший поднимается и отряхивается. — Ты мог бы её отпугнуть. Габи, конечно, бесстрашная, но осознает свои возможности. — Пускай ударит. Лучше меня, чем того, кто ответит. Может, она поняла бы, что насилие — не решение. Теперь смеется Зик. — Именно насилием Парадиз добился того, что от него отстали. Ты думаешь, Габи не видит этого? Право сильного было, есть и будет после нашей смерти. — И ты выбирал лишить Парадиз силы, чтобы в один момент, когда останутся одни старики, насилие убило его? Зик отвёл глаза в сторону, на кровь на брусчатке. — Может, это и утопия. — Это утопия, — утверждает Эрен. Младший смотрит с вызовом, старший пытается понять, к чему всё это. — Мы можем принять, что насилие — не решение. Начать с себя. И тогда Габи и остальные дети станут свидетелями нашего выбора милосердия. Может, это что-то изменит. Зик хмурится. — Чего ты хочешь этим сказать? — он устал, смертельно устал. Ему осталось немного, и всё, что он может сделать сейчас — помочь построить на месте гетто город для выживших. Не более. — Ты знаешь, зачем я тут. Я предлагаю избавиться от титанов, как шаг, который приведёт нас на Парадизе к миру. Зик оглядывается на океан. — Никто не станет в такой суматохе нападать на Парадиз, — констатирует он, — поэтому мы... — Могли бы приступить к твоему плану? Не дать элдийцам иметь потомство? Может, ты просто ненавидишь сам факт своего рождения, и желаешь, чтобы никто не рождался? — указывает Эрен ему, — к чёрту. Мы можем модифицировать тела элдийцев, а значит, мы можем сделать так, чтобы элдийцы больше не могли становиться титанами. И всё. Если хочешь умереть — умирай. Не тащи весь народ за собой. Зик отвернулся. Когда-то он хотел что-то сделать, но теперь... теперь, очередной план, попытка изменить хоть что-то — приведёт ли это к чему-то, или сделает только хуже? — Дина предлагает то же самое. Это её план? — Это наш план.